Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

о будущности своих громадных яиц, над которыми порой издавали крики отчаяния. Рев мастодонтов, не меньший, чем гул турбин Днепрогэса, летел днем и ночью над городом мертвого Сталина. «Вставай, добрая мумия! Убей всех наших врагов своим острым когтем! Сокруши царство подлых пигмеев!» – молили они своего тлеющего экзарха. Все это было бесполезно: магия пасовала перед нахохлившимся брежневизмом. Но истошный рык великих человекообразных животных попадал в резонанс Кремлевской стены, безжалостно дробил камни в красную пыль или пронизывал окаменевший воздух над Боровицким холмом.

Гигантам уже не было места в измельчавшем мире, хотя иной раз их призывали оформить какую-нибудь древнюю традицию, быть привратниками или элементами декора на торжественных излияниях благодарности пузатой мелюзги, порожденной эпохой вымирания. Такие церемонии вчерашние мастодонты посещали со смешанным чувством презрения и неловкой благодарности: вот ведь, еще помнят. Но как же им не хотелось быть с этими червями-пенисами в одном виварии! Как страдали они, понимая, что их миссия больше не нужна и что красные флаги – это только детальки плохонькой декорации для величайшей измены, которой нет оправдания, что великий красный мир более не реальность, а лишь имитация былого величия.

Вот и композитор Инцкирвели ощущал дидактичность своего положения. Он уже не принадлежал к иерархии высших существ, а, повинуясь негативной эволюции, переместился в сферу обслуживания и часто ждал, когда же они наконец позвонят, когда же они соизволят… Ночами вчерашний мэтр грезил потерянным эдемом. И тогда, достав из шкафчика зеленоватого стекла штоф, наполненный душистой чачей, всасывал ее в себя из еще бабкиной граненой рюмашки, приехавшей в Москву из далекого и вечно пьяного села Вазисубани[46]. Одинокую пьянку Инцкирвели устраивал в компании с большущим листом ватмана с карандашным наброском Александра Герасимова «Прием товарищем Сталиным Вано Георгиевича Инцкирвели в Кремле по случаю вручения композитору Сталинской премии 1-й степени за оперу „Кавалер Золотой Звезды“ по роману Семена Петровича Бабаевского, лауреата трех Сталинских премий».

– Что же ты, Сашка, идол, – говорил он, обращаясь к давно уже покойному художнику, – работенку-то не закончил? Что ж ты оставил ее на полпути? – И, не получив ответа, сам отвечал за художника: – А что же ты, Вано, не успел свою премию получить до смерти вождя? Ведь ты клялся и божился мне, что приказ уже подписан.

Приказ действительно был подписан, но Хрущев отменил его, а злые языки утверждали, что с оригиналом этого приказа Хрущев демонстративно сходил в туалет по дороге на охоту в Завидово.

Пожелтевший монументальный рисунок был прикреплен канцелярскими кнопками к стене кладовки. Там, в окружении домашнего хлама, ночами и грезил композитор. Уевшись в сиську, он чокался со Сталиным, который встречал его нарисованного, молодого, еще полного жизненных сил, в Георгиевском зале Кремля. Еще совсем-совсем не обосранного Хрущевым…

– Ах, какая ж эпоха, твою мать, пошла кобелю под хвост! – сокрушался Инцкирвели.

2

Толик долго ехал на лифте и, только когда тот остановился на нужном этаже, понял, что забыл номер квартиры.

Выйдя на лестничную площадку, он увидел, что квартир две, и теперь нужно угадать номер. Он решил, что будет левая, и позвонил в дверь. На пороге оказался Фитиль – тот самый, который приходил к тестю! Фитиль перепугался и спросил:

– Вам чего?

– Извините, я, кажется, перепутал квартиры, – пролепетал от удивления Толик и позвонил в соседнюю дверь. Однако он видел, что Фитиль ждет: так ли это?

Но вот правая дверь отворилась, появился Инцкирвели, сказавший:

– Ну долго же вы телепали, честное слово!

Толик прошел за Инцкирвели в гостиную, где стояли огромный рояль «Стейнвей» и стол, покрытый вощеной бумагой. В окне эркера пылала кремлевская державная панорама.

Хозяин опустил рычаг под высоким потолком, и открылась фрамуга, впустив ледяной воздух. Казалось, что их встреча срежиссирована Инцкирвели, умело подводившим гостя ко все новым впечатляющим аттракционам. И как только все они удались, композитор сел за рояль и тихо пропел: «Жить и верить – это замечательно. Перед нами небывалые пути…»

– Ну, в таких условиях можно и гимны писать! – воскликнул гость.

Инцкирвели понравилась оценка Толика, и он сразу перешел к делу, сообщив, что подготовка к премьере оперы «Красный Октябрь» идет слишком лихо и он боится что-нибудь проморгать, к тому же собирается вести жесткий авторский контроль за постановкой и потому Толику будет дан фотоаппарат «Лейка», чтобы он снял все мизансцены. Снимки будут учтены в работе с дирижером и постановщиком.

– Размах грандиозный и ответственность велика – я уже побывал в декорациях и, скажу вам, почувствовал себя лилипутом перед колоссальным ленинским бюстом, который будет выезжать на рельсах в самом финале, знаменуя величие бессмертных идей.

– Я преклоняюсь перед вами, Вано Георгиевич! У вас монументальный стиль, как у титанов Возрождения! Я еще в консерватории читал партитуру «Красного Октября» – это выше всяких похвал. Тут даже революция смотрится как-то иначе, очень по-человечески, что ли, и вместе с тем как нечто космическое.

Лесть Толика понравилась композитору. Он предложил коньячку «Варцихе», они шлепнули по рюмахе, и стало сразу душевно, а беседа приняла совсем доверительный оттенок. Инцкирвели убрал вощеную бумагу, и под ней оказалась знатнейшая закуска.

– Давайте осетрину трескайте, не стесняйтесь! Под коньячок она с лимончиком очень даже идет! Это нам моя жена Нина приготовила. Смотрите: тут и сациви, и бодриджанчики, и буженинка из кремлевского пайка.

Толику понравилось простецкое обращение. Он положил себе в тарелочку сервелат и стал быстро его поглощать.

– А у вас консерватория за плечами? Отлично! Это даже лучше всех рекомендаций, – стал нахваливать Толика композитор.

– Но моя секретарская роль будет состоять лишь в помощи вам и каком-то контроле. Разве образование тут важно?

– А как же! Я буду пристрастен и пойду до конца в осуществлении постановки, которой посвятил столько лет. Я и сам себе ночами твержу: наконец-то! Вы работали на радио? Отлично! Значит, умеете обращаться с магнитофоном. Я вас попрошу записывать репетиции, чтобы я дома мог анализировать некоторые пассажи и даже что-то подправлять.

– Ну что ж, тогда мне будет приятно быть вашей опорой, – еще раз расшаркался Толик.

Но тут на рояле зазвонил телефонный аппарат, Инцкирвели снял трубку и кому-то стал раздраженно говорить только «нет», а потом монотонно и многократно «да».

Правда, соглашался с кислой рожей, что Толик не заметить не мог. Потом Инцкирвели схватил листок и стал что-то нервно записывать, время от времени говоря: «Повторите, я не успел».

Когда композитор положил трубку, гость поинтересовался:

– Все в порядке, Вано Георгиевич?

Инцкирвели помрачнел: он решал, стоит ли Толика посвящать в весьма тонкий телефонный диалог, стоит ли раскрывать подробности неудобного положения.