Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

пинкертона, я внезапно поймал себя на мысли о том, что убийства, регулярно происходящие в доме дяди Толи, и не менее регулярное появление в нем людей, призванных найти убийцу, стали неотъемлемой частью моего бытия, как дождь в июне, как неснашиваемое бабушкино пальто, как мысль, которой я проникаюсь каждый раз, когда посещаю Мыскино: «Курочкины – дикие предки Худобиных».

А еще меня огорчило поведение Анечки. Выходя после допроса из кабинета дяди Толи, мы нечаянно столкнулись в коридоре. Ударившись мне в плечо, она вздрогнула, как от пощечины, инстинктивно отгородилась от меня забором скрещенных рук и закричала, чтобы я не прикасался к ней.

Обидно.

– Не обижайся, – утешила меня бабушка, ставшая свидетельницей этого случая. – На ее месте я бы тоже боялась тебя. Как, впрочем, и меня с Максимом.

То, что в убийствах будут подозревать прежде всего родственников Виктора Худобина, вскоре подтвердил Коновалов в свойственной ему манере. Через минуту после того, как оперативно-следственная группа, никого не арестовав, покинула Мыскино, он собрал нас в зале и честно сказал, что всем нам хана.

– Один из вас пойдет у меня по сто пятой статье – за убийство, остальные трое – по триста шестнадцатой – за укрывательство преступлений.

– Кто пойдет? – не поняла бабушка. – Куда?

– Куда вы пойдете, это вам суд укажет, – с готовностью ответил Коновалов. – Лично! А вот кто именно, могу сказать я. Это, Екатерина Николаевна, вы и ваш внучок Курочкин-Птичкин, Анна Худобина и порфирист Рыльский… Ясно?

«Интересно, – подумал я. – Звучи моя фамилия как-нибудь иначе, например Худобин, стал бы он тогда смеяться и издеваться над ней?»

Решив, что издеваться не позволительно никому ни над кем, а в особенности над бабушкой, которая, как я видел, не переставала молча оплакивать своего любимого племянника, я поинтересовался у Коновалова, какую статью он отвел для Романова-Рюрика, какую для Михаила Каторжанина, а какую оставил для себя, Бориса Ветеринарова.

– Вы ведь, кажется, тоже присутствовали при убийстве! Правильно?

Коновалов сказал: правильно. И, показав мне заросший рыжей шерстью кулак, добавил, что, во-первых, он не Ветеринаров, а Коновалов. Во-вторых, после того как ему час назад подписали заявление на отпуск, является частным лицом, и теперь он как частное лицо в частном порядке может с чистой совестью бить в лицо каждого, у кого совесть не такая чистая, как у него. И в-третьих, только мы, четверо вышеназванных, находились в этом доме, когда практически на наших глазах совершались одно за другим три убийства.

– Напомню тем, кто забыл: меня не было здесь, когда убивали Виолетту и Константина. Романова – когда убивали Виолетту. Михаила – когда закололи Константина. Ясно вам? Так что давайте не будем тянуть резину и сразу перейдем к делу.

Раскинув руки вдоль спинки дивана, Коновалов кивнул в мою сторону. Попросил еще раз подробно рассказать о том, чем я занимался во время следственного эксперимента. А именно: с пятнадцати часов ноль-ноль минут до шестнадцати сорока пяти, когда Анна вышла из кабинета.

– Вы, говорят, в это время вели весьма активный образ жизни? Ходили туда-сюда по всему дому, да?

– Кто говорит? – спросил я. И посмотрел на Рыльского.

Нисколько не смутившись, Рыльский согласно кивнул: дескать, так оно и было, ходил туда-сюда, нечего скрывать, а от себя добавил, что, в отличие от меня, шлёндры, Анечка и бабушка вели себя строго в рамках проводимого эксперимента.

– Итак? – еще раз кивнул в мою сторону Коновалов. – Я жду объяснений.

Меня взяла злость. Мало того что от меня шарахаются, как от чумного, так со мной теперь еще и разговаривают, как с нашкодившим щенком.

«Ну ладно! – подумал я. – Получишь ты свои объяснения!»

Сделав серьезное лицо, я встал с кресла и сказал, что, согласно указанию делать то, что каждый из нас делал ровно сутки назад, я с трех до четырех часов честно валялся у себя на кровати. В пятом часу выглянул в зал и увидел, что он, Борис Сергеевич, по какой-то причине покинул свой пост.

– Ну, покинули вы его и покинули, – развел я руками, – кому какое дело, правильно? Может, вы в кабинет к Виктору решили заглянуть, коньячка выпить, может, и не выпить, а просто поговорить с ним тет-а-тет как мужчина с мужчиной, откуда мне знать? Но потом я начал волноваться. Время-то как-никак подходило к пяти часам! Подождал несколько минут, не появитесь ли вы, и в шестнадцать тридцать пять решил спуститься вниз. Вдруг, подумал я, вы уже потолковали с Виктором тет-а-тет как мужчина с мужчиной и теперь обедаете на кухне, не заметив, что у вас часы остановились? Но на кухне, как вы сами знаете, вас не было. Вас нигде не было, а в кабинет я не заглядывал…

Я говорил, а сам одним глазом поглядывал на Коновалова, стараясь угадать, не перегибаю ли палку. Оказалось, не перегибаю. Несмотря на то, что Коновалов не верил ни единому слову, моя речь, судя по тому вниманию, с каким он слушал, ему нравилась. Словно экзаменатор, приятно удивленный ответом безнадежного троечника, он качал головой в такт моим словам и после завершения очередной фразы одобрительно улыбался.

Я поговорил еще немного и успокоился, решив, что Борису Сергеевичу – человеку, свято верившему в то, что наглость – второе счастье, симпатичны нахалы вроде меня.

«Они, наверное, напоминают ему самого себя в лучшие моменты жизни».

– Да, и вот еще что! – вспомнил я. – Когда я спускался вниз, Максим Валерьянович еще дремал. А когда через пять минут я вышел из кухни, это было еще до того, как бабушка с Анной спустились в зал, он уже стоял на ногах поблизости от коридора.

– Неправда! – вскричал Рыльский. – Я стоял у камина!

– Я и говорю, поблизости от коридора.

– А я говорю, у камина!

– Стойте, стойте! – Коновалов поднял руку вверх. Посмотрел, где находится коридор, где камин, и попросил подтвердить меня, действительно ли господин Рыльский в течение пяти минут был в зале один.

Я сказал: да, действительно.

– Хорошо, – кивнул Коновалов. – А сам-то ты, если не секрет, что так долго делал на кухне?

– Бутерброд с сыром. А потом еще молоко себе наливал… Вон стакан до сих пор стоит на камине.

– Да? Ну ладно, – бросив взгляд на камин, Коновалов повернулся в сторону Романова. – Интересное кино получается, – сказал он. – Курочкин находился в зале один, не считая спящего Рыльского, минут пять – десять. Екатерина Николаевна, с того момента, как я вышел из зала, до того момента, когда ее внук в шестнадцать двадцать вошел туда, сидела одна минут пятнадцать, это если опять-таки не считать