Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

«Вот еще одна отличительная особенность маньяков. Нет среди них откровенных дебилов. Все куда-то поступали, где-то учились, что-то оканчивали. А некоторые из них, наверное, самые изощренные, даже стихи пробовали писать».

Увлекшись своими мыслями, я не заметил, как вошел в комнату.

Романов увидел меня.

– Что вы здесь делаете? – широко раскрыв глаза, удивленно спросил он. – Что вам надо?

Не успел я сказать, что мне от него, душегуба, надо только одно: чтобы он, душегуб, не мешал взрослеть детям, – как из-за кровати с пистолетом в руках выскочил Коновалов. Увидев меня, он так же, как Романов, широко раскрыл глаза и, поперхнувшись на первом слове, спросил, как я здесь оказался.

– А ну-ка подыми руки!

Коновалов обыскал меня. Хлопнул по спине и спросил, откуда у меня эта дурацкая манера ходить там, где не надо.

– А где бы вы хотели, чтобы я ходил? – обиделся я. – По этапу? Я, между прочим, в отличие от вас, гражданин начальник, живу в свободной стране, и поэтому ходить буду там, где хочу! И вы мне, пожалуйста, не указывайте! Ладно?

– Но-но! – повысил голос Коновалов. – Развыступался тут, бабушкин внучок! А ну, пошел вон отсюда!

– Опять вы указываете мне, где ходить! Я же просил!

– Тихо вы! – зашипел Романов. – Кажется, идет! Прячьтесь!

– Кто идет? – не понял я.

– Убийца идет! Давай, падай быстрей! – Коновалов схватил меня за локоть и потащил вглубь комнаты, туда, где стояла кровать. Положил мне ладонь на макушку и придавил вниз.

Оказавшись за кроватью, я прижался щекой к половику и уткнулся носом в нос романовской тапочки.

«Они ждут, что к ним придет убийца! – догадался я. – Но почему они решили, что убийца придет именно к ним и именно в эту ночь? И кто убийца? Рыльский? Бабушка? Анечка?»

Приподняв голову, я посмотрел на лежащего рядом Коновалова. Коновалов приложил указательный палец к губам и закрыл глаза, всем своим видом призывая лежать тихо.

«Неужели это бабушка? Да нет! Это, скорее всего, Рыльский».

Отодвинув в сторону тапочку, я снова уткнулся лицом в половик.

Вот, услышал я, мимо дома проехала машина и ей вдогонку забрехала собака. Вот Романов, видимо, стараясь вести себя как можно естественнее, шумно перевернул страницу. Вот где-то в конце коридора скрипнула половица, потом еще одна. И вот послышалось чье-то тяжелое дыхание.

«Бабушка? Анечка? Рыльский? Только бы не бабушка! Только бы не она!»

Коновалов напрягся. Его рука медленно сползла с груди и так же медленно потянулась к поясу.

Стало тихо. Едва я подумал о том, что такую тишину без натяжки можно назвать зловещей, как раздался пронзительный, полный неподдельного страха визг Романова:

– Не смей приближаться ко мне! Борис Сергеевич!

Коновалов сорвался с места.

– Нож на пол! – крикнул он. – Руки за голову! Стоять, не двигаться!

«Анечка?! Бабушка?! Рыльский?!»

Я выскочил из-за кровати сразу вслед за Коноваловым и встал рядом.

Это был Михаил.

Застигнутый врасплох появлением Коновалова, работник Худобиных застыл на месте. Посмотрел на Коновалова, на меня, перевел взгляд на Романова и как-то сразу обмяк. Сделал глубокий вдох и, опустив плечи, понимающе кивнул.

– Купили! – выдохнул он.

После короткого раздумья бросил нож на кровать и закинул руки за голову.

– Что значит «купили»? – не понял я.

Несмотря на то что вопрос не был адресован Михаилу и вообще не был адресован никому, именно он ответил на него:

– А это значит, Игорек, что мою Танечку все-таки убили Худобины… Это они. И никто другие.

Эпилог

Все-таки странное в этом году выдалось начало лета. Тепла нет, солнца нет, пасмурные дни по-прежнему сменяли проливные дожди, дожди – холодные ветра, а те, в свою очередь, пасмурные дни, проливные дожди и грозы.

«Нет, надо перебираться поближе к югу, – решил я, разглядывая за окном нахохлившуюся синичку. – Туда, где солнце не только светит, но и греет и где дожди – праздник, а не наказание за грехи предков, решивших осесть в этих местах».

– Прошу всех к столу! – раздался голос бабушки. – Максим! Хватит уже, просыпайся!

Максим Валерьянович в ответ громко зевнул. Поднялся с кресла и, пожаловавшись на то, что в последнее время совсем стало нечего смотреть, выключил телевизор.

– Борис Сергеевич! Василий! Идемте! – продолжала призывать гостей бабушка. – Игорь! Сколько раз повторять: открой занавески шире! Не видишь, в комнате темно!

За окном подул ветер. Синичка, встрепенувшись, спорхнула с ветки и буквально через мгновенье растворилась в хмуром небе.

Поправив занавеску, я подошел к столу. Сел на свободный стул рядом с Романовым и спросил, что налить:

– Вино? Водку? Коньяк?

– «Мартель», если можно, – не задумываясь ответил Романов.

– Конечно! Что за вопрос? – ответил я, с раздражением подумав о том, что почему-то все, кто бывал у Худобиных, признают с тех пор исключительно «Мартель».

– Что вы будете пить? – обратился к Коновалову.

– То же самое.

– И мне, пожалуйста, плесни глоточек, – попросила Анечка.

Налив всем по очереди французского коньяка (за исключением непьющего Рыльского), я поднял бокал. Спросил, не желает ли кто сказать доброе слово в адрес Константина.

Доброе слово в адрес Константина пожелала сказать одна бабушка.

Она встала, поправила прядь волос, выбившуюся из-под черного платка, и, собравшись с мыслями, стала вспоминать жизнь своего племянника. Каким он был, каким он стал и каким уже никогда не будет.

– Девять дней прошло с той страшной минуты, – всхлипнула она, – девять дней… А я все никак не привыкну…

На улице ветер утих и снова пошел дождь.

«На юг! На юг! На юг! – глядя в окно, твердил я себе. – Надо скорей укладывать вещи, спешить, торопиться, покуда душа окончательно не привыкла к серым будням, к “Мартелю”, к тому, что тепло от батареи – тоже тепло, и жизнь без лета – тоже жизнь».

Бабушкино слово оказалось коротким, как и Константинов век. Пожелав ему царства Божия и землю пухом, все сидящие за столом разом выпили. Закусили кутьей, потом снова наполнили бокалы худобинским коньяком и снова выпили, но уже без приличествующих слов, без слез, без повода…

Прошло немного времени, и все потихоньку стали забывать о том, зачем собрались. Заговорили о делах, о деньгах, о качестве коньяка и о его количестве, стали вспоминать прошлое, ругать настоящее, думать о будущем… А я нахохлившейся синичкой сидел на краю стола и, перекатывая по дну бокала каплю «Мартеля», с грустью думал о том, что поминки, судя по раздавшемуся смеху, уже кончились и началась обычная пьянка.

Вынув из кармана пиджака пачку сигарет, Коновалов, не прерывая начатого разговора с Рыльским о трудностях,