Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

со стула. Нет, ну что за прелесть наша Аня! Другая бы на ее месте спряталась за бутылку «Мартеля», растворилась среди салатов и постаралась никому не попадаться на глаза! А эта вела себя так, словно ничего не случилось, словно ее уличили не в супружеской неверности, а в том, что она просадила зарплату супруга в женском стриптиз-баре.

«Нет, нет, молодец! – мысленно похвалил ее. – Так и надо. У нас ведь как? Почувствуешь вину – начнут презирать. Станешь оправдываться – замучают упреками. Один раз не дашь сдачи – будут клевать до конца жизни!»

Коновалов сказал, что доказательств у них, увы, нет.

– Ну вот видите! – радостно захлопала в ладоши Анечка. – Доказательств нет! А раз так, значит, Витя никого не убивал!

– Зато, – продолжал Коновалов, – у нас есть свидетель.

– Кто? – опустила руки Анечка.

– Екатерина Николаевна.

«Ну вот, опять Екатерина Николаевна! – вздохнул я. – И чего они к ней прицепились? Неужели они не видят, как ей тяжело! Она уже и так выдала внука со снохой. Мало им?»

– Я не понимаю, о чем вы, – как мне показалось, обреченно прошептала бабушка.

– Что же тут непонятного? – спросил Коновалов. – Ну, посудите сами. Зачем Виктору стирать свои отпечатки с бокалов, из которых, все видели, он пил до обеда? Незачем! Вот и выходит, что их стер тот, кто хотел сделать как лучше. А кто мог хотеть сделать как лучше, кроме вас и Анны? Ну, про Анну я вообще не хочу ничего говорить после того, как она в тот день изменила мужу. Но если бы даже она и захотела стереть отпечатки, не смогла бы это сделать, так как, во-первых, не знала, что это Виктор убил Константина, а во-вторых, ей помешал бы находящийся там Рыльский. И Рыльский не мог этого сделать, поскольку проспал все что можно и ни о чем не знал вообще. Я уж не говорю про то, что среди вас нет никого, кто ради Виктора пошел бы на подлог… В общем, остаетесь только вы и ваш внук… Но если это не вы стерли отпечатки пальцев, значит, это сделал Игорь. Больше некому.

Расчет Коновалова оказался точен. Бабушка не могла позволить, чтобы на меня легла даже тень подозрения в укрывательстве преступления, карающегося статьей Уголовного кодекса, и она раскололась. Сказала, что внук сделать этого не мог.

Коновалов согласился: да, я действительно этого сделать не мог по причине того, что в кабинет не входил.

– А вы сразу его и пожалели? – Он укоризненно покачал головой. – А Романова вы не пожалели? Нет? А вы не подумали о том, что если бы ваш план удался, то сидел бы он, бедолага, в тюрьме лет эдак восемь. А ведь Василий Сергеевич ни в чем не повинен! И вообще, у него сын растет. Его кормить-поить надо. Воспитывать. Как вы думаете?

Бабушка повернула голову в сторону Романова и внимательно посмотрела на него. У нее был такой вид, будто она хотела извиниться перед ним, но не знала, как извиниться перед неодушевленным предметом. А извиниться, конечно, было за что. И прежде всего за то, что в Романове она видела не живого человека, у которого к тому же есть ребенок, а безликого исполнителя завещания, чей приезд в Мыскино случайно совпал с несчастьями, обрушившимися на семью Худобиных.

«А может, – мелькнула у меня мысль, – я ошибаюсь в своих предположениях? Может, глядя на Романова, она думает не о нем – о Викторе. О том, что никому: ни ее любимому племяннику, ни всем – нам хуже не будет, если она сейчас выдаст его».

Я оказался прав. Бабушка подумала-подумала и выдала Виктора.

– Да, – созналась она. – Это я вытерла бокалы.

– И нож тоже? – быстро спросил Коновалов.

– И нож тоже.

– А кто вынул его из горла Константина и вложил в руку Романова? Вы?

Бабушка молча кивнула.

– Как все было? Расскажите.

– Я задремала, – немного помолчав, сказала бабушка. – Потом внезапно проснулась и услышала ругань из кабинета. Ругался, судя по голосу, Костя. Я глянула: Максим – на месте, спит, а Вити нет. Пошла смотреть, что там. Вышла в коридор, а тут как раз дверь в туалете хлопнула. Я – в кабинет. Захожу и глазам своим не верю! Романов храпит, а Костя даже не дышит. Я тогда давай плакать. И думать. Ведь я же не совсем дура, все понимаю. Ну или почти все. Я только не понимаю: как?! – она повысила голос. – Да, Костя жадный, да, нехороший! Но как?! Как это могло случиться? Ведь Витя… он же такой умный, такой рассудительный! Он учился на одни пятерки! Меня уважал! И вдруг…

– Понятно! – перебил ее Коновалов. – Значит, вы зашли в кабинет, увидели, что Константин не дышит, и поняли, что его убил Виктор, который за несколько секунд до вашего появления вышел в туалет. Затем вы решили, что он в запарке мог забыть про отпечатки пальцев, и стерли их. Так?

– Конечно! Ведь Витя был такой впечатлительный! Такой эмоциональный! Для него то, что случилось, я уверена, явилось страшным ударом!

Бабушка подняла голову, призывая всех, кто знал Виктора, подтвердить это. Не дождавшись подтверждения, сложила ладони на коленях и спросила Коновалова, арестуют ли ее.

Коновалов невнятно пожал плечами: ни да ни нет – и сказал туманную фразу про долг и личную ответственность, без которой законопослушный гражданин не может считаться полностью законопослушным.

– Конечно, арестуют! – захохотал Рыльский. – И закуют тебя, Екатерина Николаевна, в кандалы по самую пипочку, повесят на плечо суму с табличкой «Она слишком сильно любила своего племянника» и отправят по диким степям Забайкалья на вечную каторгу!

– А чего это вы развеселились? – строго спросил его Коновалов.

Рыльский сказал, что на секунду представил себе состояние Виктора, когда тот услышал о том, что отпечатки его пальцев исчезли, нож перекочевал к Романову и все вокруг наперебой признаются в совершенном им убийстве.

– Он, наверное, подумал, что сошел с ума!

Вот уж не знаю, о чем там подумал Виктор, и думал ли он вообще о чем-нибудь, но лично я в этот момент подумал о том, что он никогда в уме и не был. Он всегда вел себя, как сумасшедший. Готов был в любой момент, по поводу и без повода, обидеть, ударить, сломать…

– Кстати, – вспомнил я. – Вы выяснили, что за сумасшедший сломал шпингалет?

– Это он, – одновременно ткнули пальцами друг в друга Коновалов с Романовым.

– Вообще-то это действительно я, – секундой позже признался Коновалов. – Но придумал все равно он.

– Зачем?

– Затем, что мы не могли доказать причастность Михаила