Собор темных тайн - Клио Кертику

сих пор оживает в моей душе, когда я вспоминаю об этом, и мне ни капельки не стыдно. Фергюс курил, высунувшись в открытое окно. На нем была темная водолазка, и его фигура на фоне ночного Руана выглядела весьма нуарно[27].

Если бы я был художником, я бы нарисовал портрет Фергюса. Нос с легкой горбинкой, непослушные кудри, сигарета в зубах – этот образ идеально подходил для рисунка углем.

Руан на фоне тоже был будто изображен углем, как и черепица на кровле близлежащего дома, редкие фонари и завихрения облаков в ночном небе. Все такое темное, тусклое, будто одно неловкое движение легко могло стереть с трепетом выполненный рисунок ночного города.

– Ты простой, и это прекрасно, – отметил вдруг Фергюс, качнув в мою сторону головой. Кудри качнулись в такт этому движению.

– В смысле?

– Это твое желание с псом да и все мироощущение в целом, – он ехидно улыбнулся. – В общем, действуешь ты правильно.

Я искренне пожал плечами, и он продолжил:

– Иногда я думаю, что у тебя нет никакой оценки для всех нас.

Я вопросительно поглядел на него. Налетел сильный ветер, и я перевел свой взгляд на окно. Интересно, заболеет ли Фергюс? Он тут же резко захлопнул окно, а я часто заморгал.

– В смысле, оценки? – уточнил я.

– Ты, кажется, правда не осуждаешь никого.

Я пожал плечами.

– Молча сидишь и просто наблюдаешь.

– А что говорить?

Фергюс обошел стол с другой стороны и оказался ровно в круге света. Его лицо оказалось затемнено, а завитушки кудрей заливали падающие лучи.

– Правильно, главное – не осуждать Лиама.

После некоторой паузы Фергюс весело отсалютовал мне.

– Доброй ночи, – сказал он и, усмехнувшись, скрылся за дверью.

После этого мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в свою комнату. Я слышал, как кто-то направляется в душ и выходит обратно. Я решил, что отправлюсь туда последним.

Я уже знал, чем развлеку себя. Время еще было детское, а благодаря дневному сну я совсем не чувствовал усталости. Достав тетрадь Алена, я прилег и зажег лампу на прикроватной тумбочке.

Бумага в ней за пару лет приобрела легкий желтоватый оттенок. Я ощупал первую страницу большим и указательным пальцами, а затем перелистнул ее.

В древний соборный комплекс входило два храма: посвященный Деве Марии и святому Стефану.

Я мысленно отметил этот факт.

В 841 викинги разрушили обе церкви. Было принято решение не восстанавливать утраченные соборы.

От дальнейшей романской постройки осталась лишь крипта.

Эта часть мне была хорошо известна, поэтому я быстро пробежал взглядом, дойдя до истории, связанной с нынешней реконструкцией.

Первоначально готический собор имел три портала, но два из них были сильно разрушены в XVI веке. До наших дней сохранился единственный портал с северной стороны, посвященный Иоанну Богослову.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, чем Ален отличался от Лиама. Все заметки Алена были сделаны аккуратным почерком, но не содержали в себе ничего животрепещущего. В голове возникли рисунки Лиама: живая линия бороздила бумагу. Она была продолжением его мысли, его желаний.

Далее шло перечисление памятников известных людей, находившихся в кафедральном соборе: Ричард Львиное Сердце, король Генрих, епископ Амбуаз и так далее по списку.

В часовне Девы Марии находится главная икона собора.

Я резко остановился.

Был ли там Лиам? Эта информация мне показалась крайне важной, и я попытался отложить ее в памяти.

Хотя было бы странно, если бы Лиам всего этого не знал. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мне казалось, что все, что бы я ни захотел предоставить Лиаму, уже изучено им вдоль и поперек.

В соборе располагается барельеф, увековечивший память о строительстве собора, а также статуя Руанской Богородицы, спасшая город от чумы в начале XVII века.

* * *

Жан Пьер смотрел на два гипсовых пальца, поднятых вверх, на вылепленные глазницы.

– Можно попросить вас кое о чем? – скромно воззвал Жан Пьер к святым. Он не знал, кому молиться и по какой причине обращаются к тому или иному святому. Ему было стыдно просить о таком у них, но матушка говорила, что обращаться к ним нужно лишь в крайнем случае.

Его случай был таким. Он не сомневался.

Безмолвные обитатели собора смотрели ровно перед собой.

Жан Пьер водил смычком по струнам, а в голове подбирал подходящие слова.

– Если можно, я бы хотел играть один на этой площади.

В секунду, как он об этом подумал, просьба показалась ему эгоистичной. Он попытался оправдаться:

– Я бы хотел, чтобы вы наслаждались моей игрой и ей никто не мешал, а еще я хотел бы зрителей, которые приносят деньги.

Ему показалось, что он обращается слишком грубо и что такое святые точно не выполнят.

– Пожалуйста, – добавил он скромно.

Собор молча смотрел на него без жалости и эмоций. Его фасад был подобен надвигающейся волне.

– Тогда бы я был абсолютно счастлив, и тот старик тоже, он мог бы играть в более удобном месте.

Он врал и себе, и собору – более выгодного места в этом городе не найти.

Может, они сжалятся?

Не прошло и минуты, как один из прохожих двинулся в его сторону.

Глаза Жану Пьера загорелись, мурашки побежали по касавшимся скрипки рукам, он бросил взгляд в сторону собора.

Ни капли эмоций, только каменная пена.

Прохожий тем временем приблизился настолько, что мальчик мог разглядеть его лицо. Вот сейчас он бросит монету, и старик позади него удивится. Он-то точно не ожидает такого поворота событий! Он-то не мог и подумать, что такой, как Жан Пьер, обыграет его!

Незнакомец оставил десять сантимов. Это были небольшие деньги, но для Жана Пьера они значили много, так как он уверился в том, что они пришли к нему благодаря собору. Тот факт, что он обыграл старика, его ничем не порадовал. Он понял, что это был мимолетный, юношеский эгоизм. И собор простил его даже за такой мелочный порыв.

* * *

Раздался стук в дверь. Я дернул ручку шкафчика и бросил туда тетрадь Алена, а затем быстро направился к двери.

Мы расположились на кухне.

Через пару минут передо мной стояла кружка с горячим чаем. Лиам аккуратно, стараясь не создавать шума, выдвинул стул и устроился напротив меня.

Передо мной покоилась его тетрадь.

Мне не верилось в то, что наш разговор состоялся, но раз Лиам сам пришел ко мне, значит, для него это было крайне важно.

– Ты хотел знать мои мысли, – утвердительно начал