Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

было уже сейчас начинать борьбу за неокрепшие души остальных юных симеонцев. С этой целью я три летних месяца провёл с восемнадцатью пацанами из своей боксёрской секции в палатках на вершине Заячьей сопки. Всё необходимое — продукты, палатки, инструменты, две козы, клетки с курами и кроликами — было у нас с собой. Нашли на южном склоне сопки открытую площадку с родником и стали превращать её в окультуренную террасу с подпорной стенкой. Попутно осваивали другие робинзонские навыки: рыли бассейн-лягушатник, клали печь под кухонным навесом, тесали брёвна, пекли лепёшки, шили брезентовые накидки и мокасины, не забывали и сам бокс.

И когда мы в конце августа стройной колонной вернулись из своего «Горного Робинзона» в посёлок, симеонцы с трудом узнавали своих детей. Те молчали: не кричали, не вопили, не реготали, а только сдержанно и загадочно улыбались.

— Что ты такое с ними сделал? — изумлялись даже коллеги-учителя.

Да ничего особенного. Секрет был в самих ребятах. К своей жизни на Симеоне они привыкли относиться как к чему-то временному, досадной обязаловке, после которой все непременно уедут на материк в большую жизнь. И легче всего от них было чего-то добиться — это приблизить их к этой большой жизни. Поэтому самым весомым авторитетом среди них пользовался тот, кто имел родственников во Владивостоке и Находке и мог взять с собой туда с ночёвкой.

Одной же из сверхзадач нашего Фермерского Братства было превратить в такую ночёвку для себя весь окружающий мир, чтобы везде чувствовать себя в домашних тапочках, защищёнными всей материальной и умственной мощью Сафари. По вечерам, сидя у костра, мы частенько обращались к этой теме. Иногда к нашему разговору подключался изредка навещавший нас Воронец, и тогда его сафарийское учение оборачивалось ещё одной своей стороной.

Говорил уже не о самих сафарийцах — кучке самодостаточных автономщиков, а об общем упадке всей Российской империи. Напомню, шёл только 1985 год, ещё никто и близко не мог представить себе развал Союза, но для Пашки его упадок начался гораздо раньше, даже не в 1917‑м, а с предоставлением Екатериной II вольностей дворянству и с появлением крикливой и глуповатой интеллигенции. Для Воронца не было ни малейших сомнений, что возрождение былой славы и могущества державы может произойти только через создание новой служивой элиты, которая нечеловеческой работоспособностью и целеустремленностью будет поднимать всё и вся вокруг себя.

— У вас, кстати, есть перед нами огромное преимущество, — мирно улыбаясь, внушал он моим архаровцам, — подключиться к этому делу в пятнадцать, а не в тридцать лет, как мы, когда психика уже закостенела и безумно много энергии уходит на то, чтобы даже в самом себе что-то изменить. Вы же как чистый лист бумаги, на котором с одинаковым успехом можно написать и уголовную феню, и стремление к совершенной жизни. Что же касается нас, стариканов, то при вашем согласии с нашей целью мы сделаем всё, чтобы вы достигли самых больших высот в той жизни, которую сами себе выберете. Надо в Америку — поедете в Америку, надо Ленинскую премию — получите Ленинскую премию, надо в Почётный легион — будете в Почётном легионе.

Наверно, так или примерно так Игнатий Лойола вербовал некогда в свой «Отряд Иисуса» первых иезуитов. Только у Пашки, по-моему, это получалось гораздо лучше.

Сафарийская жизнь у подножия сопки тем временем шла своим чередом. Июль ознаменовался появлением в Сафари аж трёх студенческих стройотрядов. Но если к приезду из Минска Славиков-Эдиков со товарищи мы готовились и даже выезжали встречать их на двух легковушках, то появление из Владивостока пяти студентов к нам на работы явилось приятным сюрпризом. И уж совсем неожиданным стало прибытие в Сафари шестерых студентов-москвичей. Всего набралось два десятка человек. Они позаимствовали наши прежние палатки и поселились отдельным палаточным лагерем на восточном склоне Заячьей сопки, сразу превратившись в совершенно особое сафарийское подразделение со своим укладом, вечерней дискотекой и чувством превосходства над окружающими.

Многочисленны были и прошлогодние туристы-знакомцы, многие охотно работали у нас по шестичасовому рабочему дню, гармонично совмещая морские ванны с энергичным орудованием совковой лопатой.

Всем им, как и дачникам и подёнщикам, каждый день находилась обильная еда, удобный ночлег, работа с полной выкладкой, чемпионат по мини-футболу и волейболу, бардовские посиделки под гитару и танцы под магнитофон. Спускаясь раз-два в неделю навестить в дачном шалаше свою благоверную, я неизменно наталкивался на новые лица, важные материальные приобретения, визуальные изменения самой среды обитания. То заставал уже заполненный водой пруд с работающими электрогенераторами, то появление собственного мороженого и кваса, то завершение отделочных работ на первом складе в подземелье Галеры, на который довольный Севрюгин навешивал амбарный замок. Виднее было и то, чего не замечали остальные зграйцы: как мягче становилось поведение дачников, как уходила из них люмпенская резкость, как инстинктом постигался дух Сафари под общим названием «Не досаждай ближнему своему».

Все же как много зависело у нас от одного Воронца: ну не любил он назойливое панибратство — и почти не видно было вокруг похлопываний по плечу, дружеских толчков, да и просто рукопожатий — человеческая персона была для него неприкосновенна даже в таком смысле. А если какой-нибудь новичок-невежда пытался сдуру заострить на этом внимание и протягивал Пашке руку, то тот, конечно, на первый раз и даже на второй пожимал её, но мог и в глаза выдать, что пожимать руку своего напарника у нас всё равно что пожимать руку матери или бабушке, мы и так знаем, что хорошо относимся друг к другу, и подчёркивание своей дружбы в Сафари может означать скорее враждебные или холодные отношения.

Если раньше, в Минске, ненавистным ключевым словом для Пашки было «жлоб», то теперь оно сменилось на слово «быдло». Когда кто-нибудь из гостей нашей возрождённой «Лесной ресторации» начинал употреблять ненормативную лексику, а затем ещё пытался обосновать её как народный язык, Воронец не мог отказать себе в удовольствии прочитать ему небольшую лекцию:

— Главное, что отличает человека от животного, это чувство стыда. Поэтому любой бесстыжий человек должен носить гордое звание быдла — говорящего животного. Не возражаете, если я вас стану называть «товарищ быдло»?

— Ну так это же просто нормальные словесные вставки, в деревнях их просто никто не замечает и не придаёт им такого уж значения, — пытались ему возразить.

— А со своими детьми, родителями или начальством вы их тоже употребляете? — холодно спрашивал Пашка.

— Но это же надоедает — везде вести себя одинаково. Корпоративный мужской дух требует иной раз хорошего крепкого мата, разве не так?

— Всё просто потому,