Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

тот поступил, да не просто куда, а на восточный факультет ДВГУ учить китайский язык. Поступила на стационар архитектурного института и Зоя Никонова. Тепло простилась с «дядей Пашей» и улетела в Москву, получив от нас несколько адресов, по которым её всегда могли накормить домашним обедом и одолжить пару червонцев.

Пашка мог быть доволен — его мечта о гармоничной общине приобретала зримые черты. Это готов был признать даже его постоянный оппонент Заремба.

— Мне ваше Сафари всё время почему-то напоминает пионерский лагерь для взрослых, — говорил он. — Только горна и барабана не хватает.

— Мы никуда не спешим, будет и горн, и барабан, — то ли в шутку, то ли всерьёз отвечал Воронец.

— Всё жду, когда общая эйфория закончится, а она у вас всё не кончается и не кончается. Продай секрет: в чём тут дело?

— Продаю: в нашей полной таинственности. Сейчас народ умней любых идей и прожектов. А идея Сафари умней народа, вот он к ней и тянется.

— Да в чём же умней? — недоумевал директор зверосовхоза.

— Ну если я скажу, то всё сразу станет неинтересным. Буду молчать, как пионер на допросе, — ухмыляясь, говорил Пашка.

Как ни странно, его шутка была недалека от истины. Специально допустив утечку информации о нашем Фермерском Братстве, мы потом вслух напрочь отрицали само его существование:

— Нет никакого братства, есть садоводческое товарищество «Сафари» и несколько чудаков, желающих выращивать на своих дачах свиней и коров. Вас, наверно, ввёл в заблуждение наш общий коровник и свинарник, и то, что мы по очереди кормим и свою, и чужую скотину. Если вы хотите это называть братством, то ради бога, называйте, но не вешайте, пожалуйста, на нас никакие другие выдумки.

Однако чем больше мы от этого отбояривались, тем у сторонних наблюдателей росла уверенность, что что-то здесь всё же есть. Ну и разумеется, каждый вкладывал в это «что-то» то, что хотел. Одни считали зграю сборищем закодированных алкоголиков, которые-де таким образом стремятся окончательно излечиться, другие — мегаревнивыми мужьями, задумавшими от городских соблазнов спрятать на Симеон своих жён, третьи — особой религиозной сектой, предписывающей построить бетонные пещеры и спрятаться в них до второго пришествия.

— Ой, не могу! — стонал Аполлоныч, входя однажды в банную кают-компанию, где мы обсуждали ближайшие планы. — Мы, оказывается, проповедуем языческий культ фаллоса. Будем оплодотворять матушку-землю, и она за это наведёт нас на золотую жилу на Заячьей сопке. Не вру, слово в слово слышал только что своими ушами. Не уточнил, правда, насчёт технологии оплодотворения, заржал не вовремя, но очень хочу знать все подробности.

— Сплошная клиника, — сокрушённо покачал головой Севрюгин.

— А израильской пятой колонной нас ещё не называли? — усмехаясь, спросил Пашка. — Ну тогда настоящие сплетни ещё только впереди.

— Можно взять создание всяких слухов в свои руки, — с готовностью предложил Адольф.

— Может, и правда дать больше народу информации, — поддержал его доктор.

— Я в детстве, когда читал про древнеегипетских жрецов, долго не мог понять, какой им смысл было скрывать от людей свои особые знания. Теперь я это хорошо понимаю, — отвечал Севрюгину Пашка. — Пока у Сафари нет стократного превосходства, открывать никому ничего нельзя.

Всем хотелось узнать, что это за превосходство такое, но спросить никто не решился: чтобы самим не выйти из жреческого сословия, лучше было промолчать.

Надо сказать, что кроме большой сафарийской таинственности существовала ещё малая сафарийская таинственность. Адольф, Шестижен и Заремба, входя в наш «совет старейшин» и присутствуя практически на всех сборищах Совета четырёх, к большим секретам так и не подпускались. Причём зграе приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы не дать им этого заметить. Если не получалось уединиться вчетвером, мы уединялись вдвоём-втроём, обменивались мнениями, ставили в известность отсутствующих зграйщиков и потом на большом совете, уже зная своё решение, пускались в повторный обмен мнениями вместе с остальными полузграйщиками. Севрюгин, ненавидящий любую ложь как моральную трусость, всякий раз кривился, но поделать ничего не мог — слишком многое было поставлено на карту, чтобы проявлять хоть малейшую беспечность.

За всей этой текучкой мы сами не заметили, как к середине сентября возвели весь корпус Галеры и приступили к постепенному освоению её помещений. Ставились перегородки, стелились полы, стеклились окна. Самые квалифицированные вели сантехнику и возводили чудо-котельную Шестижена, которая одновременно должна была давать тепло и электроэнергию, горячую воду и пар, обжигать кирпичи и керамическую посуду, служить вытяжкой для кухонь, хлебопекарни и прачечной.

Пашка не сдержал своё обещание, и в первые двенадцать квартир и двадцать гостиничных кают вселялись не те, кто быстрей всех внёс десять тысяч рублей, а кто имел больше детей и был нам максимально зимой полезен.

— Вы же видите, что мы хотим строиться основательно, — объяснял он недовольным на общем собрании. — Вы же все сами хлебнули переполненных общежитий, зачем снова это повторять? Кому совсем невмоготу, можем вернуть его десять тысяч. И в Симеоне, и в Лазурном за эти деньги можно купить вполне приличный дом.

— А можно будет летний домик с участком за собой оставить? Его отдельно оплатить? — поинтересовался один из евтюховцев.

— Нет, летние домики только для тех, кто будет жить в Галере. Я же сказал: мы строимся основательно, чуть-чуть беременным у нас никто не будет.

— Получается, что вы наказываете тех, у кого ещё нет детей, — подала голос одна из дачниц. — А может, их у меня совсем не будет, тогда что?

— Тогда будете жить вдвоём с мужем в пятикомнатном пентхаусе и заведёте себе двадцать две собаки.

— Почему двадцать две? — невольно улыбнулась дачница.

— Цифра хорошая, — под смех присутствующих ответил Пашка.

— Ну ладно, у тебя четверо детей, тебе положена трёхкомнатная квартира, — влез ещё один протестант. — Но твои минские подельники почему втроём с одним ребёнком будут занимать трёхкомнатные квартиры?

Это был самый щекотливый вопрос, о котором заранее предупреждал Воронца Севрюгин.

— Потому что к ним едут их минские родители, — внаглую соврал Пашка.

Те, кому не досталось квартиры, вселялись в гостевые каюты, ряд глубинных безоконных складских помещений заняли приживалы. Вообще, о том, как мы перебирались в Галеру, стоило сложить отдельную песню. Сигналом к заселению служило появление в квартирном туалете двери, сразу уже можно было заносить нехитрые пожитки и подключать на кухне электрическую плиту. Двухкамерные холодильники являлись дефицитом, поэтому один такой холодильник ставили на лестничную площадку, и четыре семьи в маркированных пакетах складывали в нём свои продукты. Спальными местами служили дощатые топчаны, на которые укладывали магазинные матрасы или наши первые собственного изготовления перины из гусиного пуха. Следом появлялись тоже своего производства столы, лавки и подставки под телевизор.