Гостиница - Кит Даффилд

И моя звезда взошла стремительно. Я вдруг оказалась везде. Бренды хотели меня спонсировать, люди хотели засветиться в моей компании. Врать не стану, это было потрясающе! Наконец-то у меня появились возможности, я приобрела вес. Но соцсети – ловушка. Однажды узнав, что такое слава, ты попадаешь на беговую дорожку, безжалостную машину, что летит все быстрее и быстрее с каждым днем, и если ты остановишься – умрешь. Потому что девушка за тобой, и девушка за ней, и еще десять тысяч девушек, что выстроились за ними в очередь длиной до самого горизонта, – все они готовы занять твое место по первому же свистку. И поэтому ты закручиваешь гайки, повышаешь ставку, проделываешь все более низкие и дикие трюки, пока однажды не приходит утро, когда ты просыпаешься и не узнаешь себя в зеркале.

Антиутопия, созданная нами в Сети, вышла из-под контроля. Мы больны. Взять меня, к примеру: я обещала всему интернету переспать с каким-то случайным идиотом и заснять это на видео. Ради чего? Ради новых просмотров? Рекламного контракта с очередным брендом? У моей школы до сих пор нет ни проекта, ни названия, ни места; в ее фундамент не уложено ни кирпичика. Я никому, даже лучшим друзьям, о ней не говорила, потому что мне стыдно. Неловко даже, что я об этом думала. Кто, скажите на милость, позволил бы гламурной модели открыть школу? И вообще воспринял бы меня всерьез?

Тем временем онлайн я веду себя как богачка, а ведь это неправда. Моя роскошная жизнь – показуха. Особняк я снимаю, а машину взяла в аренду. Мне они не принадлежат. Мы бы и сюда, в «Кувастин», не приехали, если бы руководство не передумало насчет спонсорской поддержки. Я притворяюсь, будто принадлежу к миру Флетчеров и Хенриков, однако на самом деле я – чужая. Чужая и здесь, и где бы то ни было.

Верить тому, что видишь в соцсетях, нельзя. Спрятанные за фильтрами, сидящие в арендованных «ламборгини», мы в большинстве своем несчастные люди. Однако женщины не перестают мне писать: бредят от зависти, мечтают поменяться со мной местами. «Твоя жизнь идеальна, – говорят они. – Хотела бы я оказаться на твоем месте». А тем временем я прикована к телефону, мучаюсь бессонницей, маниакально выбираю, какую из семидесяти восьми фоток долбаного джакузи мне запостить; в моей крови пузырится наркота; я попала в зависимость от тех самых таблеток, из-за которых мне мерещатся неописуемые глюки. В ответ на такие письма я думаю лишь: «Беги, ненормальная! Отстань от меня! Не нужна тебе моя жизнь, это я мечтаю оказаться на твоем месте. Хочу твою свадьбу, детей и мужа, обеды в контейнерах, офисную работу и нормальные, скучные будни!»

Я устала быть Джорди Сантьяго. Я хочу вырваться из клетки, которую построила себе сама, но не могу. Потому что, как только я выйду, ни одной живой душе не будет до меня дела.

И я продолжаю идти вперед. Вслепую. Не зная, доберусь ли до цели, все глубже уходя в это жуткое альтер эго – прожорливого, ненасытного зверя, от которого нет спасения.

В какой-то момент граница между нами стерлась. По ночам я смотрю в зеркало и не знаю, какая из Джорди глядит на меня оттуда. Женщина, которую я продаю миру, прокралась внутрь меня, натянула мою кожу, словно смеющийся психопат, и теперь невозможно сказать, где я, а где она. Я потеряла себя в ней.

Я стала отражением в зеркале.

Флетчер

Языки пламени лижут закопченное дно старого чайника. За долгие годы службы он весь покрылся вмятинами. Снаружи стоит мороз, но в хижине на удивление тепло, и жар очага окутывает тебя, словно одеяло. Домик наполнен ароматом жареного кофе.

– Tämä on hyvin perinteinen suomalainen juoma, – добродушно говорит Йоханна, снимая чайник с помощью короткой палки, продетой под ручкой. – Pannukahvi. Se saa sinut tuntemaan olosi valppaaksi ja eläväksi[10].

Я отвечаю кивком, хотя не понимаю ни слова. Смотрю, как она несет чайник к большому – по пояс высотой – пню, что стоит у стены. Традиционный костюм из шкур тяжело висит на ее худых плечах. По-видимому, она чувствует себя здесь как дома, что неудивительно: когда-то она и в самом деле жила в этой хижине. Об этом напомнила мне консьержка.

Было что-то неестественное в том, как Инка говорила о матери, провожая меня сюда. И вся эта история о строительстве гостиницы на священной земле, о стремлении сохранить культуру звучала как набор заученных фраз. Пресно. Разумеется, она все время рассказывает гостям одно и то же, так что эмоции, возможно, выдохлись из-за частого повторения. И все же я не могу отделаться от чувства, что на самом деле ей это глубоко безразлично.

Она сказала, что мать не говорит по-английски, но поболтать все равно любит.

«Просто улыбайтесь и кивайте, – посоветовала Инка. – Мама будет рада компании».

– Киитос.

Я уже в четвертый раз благодарю Йоханну единственным известным мне финским словом.

Она ставит на пень две деревянные кружки и наливает в них дымящийся черный напиток. У нее такие тонкие, высохшие руки, что мне тревожно: как бы она не уронила чайник, полный кофе. Кажется, хрупкое запястье вот-вот переломится, точно сухая веточка.

Хочется зевать. Я встал в половине пятого и три часа кряду работал, затем позавтракал свежими устрицами и маринованным со свеклой лососем. Сидя в ресторане гостиницы, я смотрел в огромные окна на зловещее кольцо деревьев, обступивших здание, и думал о вчерашней беседе с Хайлендером. Этот человек действует мне на нервы: он то говорит намеками, то пускается в поэтические сравнения, то внезапно меняет тему. От этого становится не по себе. Однако он так расхваливал свою семью и настойчиво советовал повидать Йоханну, что я, не теряя времени даром, договорился о встрече. Конечно, роскошная гостиница производит впечатление, но все же она на этой земле явление чужеродное, а история жены Хайлендера дает возможность лучше почувствовать дух Сюнккасало, заглянуть в прошлое этих мест.

После быстрой прогулки по лесу я подошел к маленькой, заросшей травой хижине и постучал в дверь. Мне открыла худенькая женщина с длинными серебристыми волосами и лицом, на котором время оставило много историй, написанных с помощью морщин. Йоханне, должно быть, столько же лет, сколько ее мужу, однако на вид она старше и производит впечатление человека более мягкого.

Когда я вошел в тепло и мы представились друг другу, она накинула мне на плечи тяжелую шубу из оленьих шкур, усадила на скамью,