Дочь Иезавели - Уилки Коллинз

– Любопытно, – сказал он, – что все наши предположения сводятся к трем вопросам. Не слишком ли поздно дали рвотное? Или мои исследования несостоятельные? А может, я изначально допустил ошибку? – Доктор повернулся к старшему коллеге. – Дорогой друг, я вижу, что вы ждете от меня ясности. Нет, не уходите, мистер Энгельман. Вы и ваш друг, молодой англичанин, не должны оставаться в неведении относительно моего мнения. Я вижу в больном странную утрату жизненных сил, которая не связана ни с одной известной мне болезнью. Короче говоря, я не понимаю, чем он болен.

Возможно, доктор Дорман из деликатности держал в тайне свои подозрения. Но было видно, что он всем сердцем презирал докторские уловки. Старший собрат с неодобрением посмотрел на него, словно эти честные слова нарушали неписанные правила медицинского этикета.

– Если вы позволите мне наблюдать за больным под руководством уважаемого коллеги, – продолжил он, – я испробую все паллиативные средства, какие отыщу. Мой почтенный собрат знает, что я всегда готов учиться.

«Почтенный собрат» учтиво поклонился, взглянул на часы и заторопился к другому пациенту. Доктор Дорман тоже взял шляпу, но остановился, глядя на Мамашу Барбару, крепко спящую в кресле у постели больного.

– Завтра найду вам опытную сиделку, – сказал он. – Не из больничных сестер, а женщину с тонкими чувствами и чуткими руками. А этой ночью пусть кто-нибудь из вас подежурит у постели мистера Келлера. Я заеду утром, если не понадоблюсь раньше.

Подежурить вызвался я, пообещав мистеру Энгельману, что разбужу его, если замечу в состоянии больного ухудшение. Пробудившись от сна, старуха-экономка не хотела уступать свое место у постели, однако я проявил твердость, сочтя положение слишком серьезным. Мамаша Барбара изумилась, увидев, что на этот раз имеет дело с решительным человеком. В другое время, не столь критическое, ее гнев и удивление вызвали бы у меня смех, но тут я, не вступая в пререкания, просто выставил ее из спальни.

Вскоре пришел Джозеф с сообщением от мистера Энгельмана. Тот спрашивал, не требуется ли сейчас его присутствие и может ли он выйти глотнуть свежего воздуха перед сном. Необходимости в его присутствии не было, что я и передал.

Спустя час мистер Энгельман зашел, чтобы взглянуть на старого друга и пожелать мне спокойной ночи. Беспокойство у больного под действием лекарства прошло, и он заснул. Даже принимая во внимание то волнение, какое мистер Энгельман, безусловно, не мог не испытывать при таких обстоятельствах, мне показалось, что держится он как-то странно. Казалось, его гнетет тяжелая дума, какой он и хотел бы поделиться, но не мог.

– Нужно найти человека, который определил бы эту болезнь, – сказал мистер Энгельман, глядя на своего беспомощного друга.

– Где его найти? – отозвался я.

Мистер Энгельман ничего на это не ответил, пожелал мне спокойной ночи и ушел. Не будет преувеличением сказать, что эта ночь у постели больного была кошмарной – собственная нерешительность и неопределенность положения измучили меня. Исследования доктора не смогли опровергнуть его подозрения. При таком положении вещей мой прямой долг – рассказать доктору, с кем я столкнулся, когда вернулся домой за биноклем мистера Келлера. Но чем больше я об этом думал, тем большее отвращение внушала мне такая перспектива. Ведь тень подозрения может преследовать невинную женщину, мать Мины, всю жизнь. Разве у меня есть доказательства, что она лгала о набросках и камине? А без доказательств как могу я, как смею открыть рот? Когда больной спал и моя помощь не требовалась, я твердо решал хранить молчание. Когда же приходило время давать лекарство, поправлять подушки, я видел его открытые глаза, отрешенный взгляд, и моя решимость давала сбой. Я с горечью думал, что все-таки придется открыть правду, и от этого щемило сердце. Много передряг было в моей последующей жизни, но страшней той ужасной ночи я не припомню.

С рассветом стало ясно, что болезнь прогрессирует. Больной все больше слабел, лицо осунулось, а приступы нервной дрожи участились. Будь, что будет, решил я, но, когда приедет доктор Дорман, придется рассказать, что, помимо хозяев и слуг, в доме был еще один человек, тайно проникший в спальню мистера Келлера.

После бессонной ночи и тревожных мыслей я был так измучен, что это бросалось в глаза. Добрый мистер Энгельман поспешил занять мое место, а меня отправил спать. Я лег на кровать, оставив дверь приоткрытой, чтобы услышать шаги доктора и поговорить с ним без свидетелей после того, как он осмотрит больного.

Будь я лет на двадцать старше, мне бы это удалось. Но в молодости сон – необходимость, в него мгновенно проваливаешься, повинуясь милосердному закону природы. Помнится, почувствовав, что глаза мои слипаются, я вскочил с кровати и стал ходить по комнате, чтобы отогнать сон, затем усталость взяла свое, я снова лег – и тут мой мозг полностью отключился. Когда я проснулся и посмотрел на часы, оказалось, что я проспал целых шесть часов!

За это время всякое могло произойти, и я в смущении, стыдясь самого себя, торопливо подошел к двери спальни мистера Келлера и тихонько постучал.

Мне ответил женский голос: «Войдите!»

Я придержал руку – голос был знаком. Минуту я сомневался, не сплю ли я или двинулся рассудком. Но голос повторил приглашение, и я вошел в комнату.

Она сидела у постели больного и спокойно улыбалась, приложив палец к губам. Это была мадам Фонтен, и я видел ее так же четко, как знакомые предметы в комнате и неподвижную фигуру на кровати!

– Говорите тихо, – предупредила она. – У него легкий сон, его нельзя тревожить.

Я подошел ближе и посмотрел на больного. Легкий румянец окрасил его щеки, на лбу проступил пот. Руки мирно лежали на одеяле, он спал сном ребенка. Я обернулся к мадам Фонтен.

Вдова снова улыбнулась – мое крайнее изумление ее позабавило.

– Он теперь под моим присмотром, Дэвид, – сказала она, с нежностью глядя на больного. – Спускайтесь вниз, к мистеру Энгельману. Здесь нельзя говорить.

Она утерла пот со лба больного, пощупала пульс и откинулась в кресле, не спуская с него глаз. Именно о такой идеальной сиделке с тонкими чувствами и нежными руками говорил доктор Дорман в нашу последнюю встречу. Посторонний человек, заглянувший в этот момент в комнату, непременно сказал бы: «Какая трогательная картина! Какая преданная жена!»

Глава XIX

– Выпейте бокал маркобруннера[7], Дэвид, и съешьте кусок пирога с дичью, а потом