Дочь Иезавели - Уилки Коллинз

огромной власти. Подумать только, обычный человек – всего лишь женщина, Жюли! – владеет тайной смерти, и если встречает на своем пути неприятного ей человека, то мысленно говорит себе: «Завтра тебя не будет». Вот ее побудительный мотив. Но заурядному уму этого не понять.

Я изложила свою версию несколько дней назад, разговаривая об этом процессе с военным комендантом. Его вульгарная жена и слова ему не дала произнести. «Мадам Фонтен, – сказала эта злючка, – мы с мужем не симпатизируем отравителям». Вот тебе типичный портрет вюрцбургской дамы. На этом я заканчиваю свое непростительно длинное письмо. И знай, дорогая, что я пишу с верой в твое прежнее благосклонное отношение ко мне”».

На этом присланный мне отрывок из газеты заканчивался.

Письмо представляло несомненный интерес для всякого вдумчивого читателя как картина извращенного ума в состоянии борьбы между добром и злом и мало-помалу уступающего соблазну. Но, не будучи «злючкой», как дама из Вюрцбурга, я не улавливал, в отличие от фрау Мейер, в отрывках связь между порочностью мадам Фонтен и исчезновением после смерти мужа ящика с ядовитыми веществами.

В то же время я должен признать, что после прочтения этих отрывков в моей душе поселилось беспокойство. Я чувствовал неловкость при мысли о возобновлении прежних отношений с вдовой; кроме того, во мне нарастало беспокойство: как отнесся мистер Келлер к письму мадам Фонтен? Братское сочувствие Мине еще более усилилось, и осадок от этих писем долго не покидал меня.

Вечером следующего дня я уже снова был во Франкфурте.

Глава XVI

Мистер Келлер и мистер Энгельман меня ждали. Они ознакомились с моим письменным отчетом о ситуации в Ганау и выразили свое одобрение. Пока все шло хорошо.

Но за ужином я обратил внимание на перемену в отношениях компаньонов, что вызвало у меня глубокое сожаление. На первый взгляд, ничего не изменилось – они, как обычно, любезно общались между собой. Но во взглядах и манерах друзей появилось некое напряжение, словно им с трудом давались прежняя легкость и веселость. Видно было, что неожиданное появление в холле мадам Фонтен привело к плачевным результатам. После ужина мистер Келлер сразу удалился к себе, чтобы подробнее изучить мой отчет.

Когда мы остались одни, мистер Энгельман закурил трубку и заговорил со мной в прежней дружеской манере, какой она была до встречи на мосту с обворожительной вдовой.

– Скажите, мой юный друг, не заметили вы некоторой перемены в Келлере?

– Я заметил перемены в вас обоих, – сказал я. – Вы не кажетесь такими добрыми друзьями, какими я знал вас.

Мистер Энгельман выпустил клуб дыма и тяжело вздохнул.

– Келлер стал невыносимым, – сказал он. – Я никогда не жаловался на его вспыльчивый характер. Но в последние дни он суров как никогда. Знаете, что он сделал с письмом милейшей мадам Фонтен? Отослал обратно, чем оскорбил ее.

– Без всяких объяснений? – спросил я.

– На конверте он написал: «Я предупреждал вас, что не стану читать письмо, и держу слово». Разве можно так поступать с несчастной матерью, которая молит о счастье своего ребенка! Вы видели письмо. Оно кому угодно растопит сердце! Я не удержался и высказал Келлеру все, что об этом думаю.

– Довольно неосторожно, мистер Энгельман, не считаете?

– Я не сказал ничего, что могло бы его оскорбить. «Известен ли лично вам хоть один недостойный поступок мадам Фонтен?» – спросил я. «Мне известно, как к ней относятся в Вюрцбурге, – ответил он, – и я сам видел однажды ее лицо. Вот и все, дружище Энгельман. Этого для меня достаточно». С этими резкими словами он вышел из комнаты. Какое прискорбное предубеждение! Какое нехристианское поведение! Больше в присутствии друг друга мы не упоминали имя мадам Фонтен. Если эта оклеветанная дама окажет мне честь своим посещением, то я сделаю все, чтобы защитить ее от подобных оскорблений, и приму ее в собственном доме.

– Надеюсь, вы не собираетесь расстаться с мистером Келлером? – спросил я.

– Пока нет. Дождусь приезда вашей тети и посмотрю, какие перемены внесет в бизнес ее реформаторский дух. Грядут большие пертурбации – и с ними, возможно, и мой переезд.

Он поднялся и направился к двери, но на полпути остановился.

– Я был бы рад, Дэвид, если б вы пошли сейчас со мной к мадам Фонтен. Она желает вас видеть. – Однако я не испытывал такого желания и приготовился уже отказаться, но мистер Энгельман не дал мне и слова вымолвить. – Бедняжка Мина очень скучает. У нее во Франкфурте нет друзей. И она не раз меня спрашивала, когда же мистер Дэвид вернется из Ганау.

Это изменило настрой моих мыслей, и я последовал за мистером Энгельманом.

Когда мы подходили к жилищу мадам Фонтен, хозяйка дома отворила изнутри дверь и выпустила на улицу незнакомого нам человека. По одежде его можно было принять за джентльмена, но лицо и манеры выдавали простолюдина. Когда мы поднимались по ступеням, незнакомец бросил на нас быстрый взгляд. Я решил, что он полицейский сыщик, а мистер Энгельман заподозрил другое.

– Надеюсь, у вас нет долгов, – обратился он к хозяйке, – этот человек похож на переодетого судебного пристава.

– Я живу без долгов, хоть это и нелегко, – ответила женщина. – А что касается этого человека, то я знаю о нем не больше вашего.

– Могу я поинтересоваться, что он от вас хотел?

– Он хотел знать, когда мадам Фонтен отсюда съедет. Я ответила, что пока точных известий не получала.

– Он упоминал имя мадам Фонтен?

– Да, сэр.

– Как он вообще узнал, что она здесь живет?

– Он не сказал.

– А вы не подумали спросить об этом?

– Как-то не подумала. Зато спросила, откуда он узнал, что я сдаю комнаты. «Неважно, – ответил он. – Мне вас рекомендовали, я еще с вами свяжусь, тогда все и объясню». Тут я открыла ему дверь, но вы все сами видели.

– А он спросил, дома ли мадам Фонтен?

– Нет, сэр.

– Очень странно, – сказал мистер Энгельман, когда мы поднимались по лестнице. – Как вы думаете, Дэвид, стоит ли говорить об этом мадам Фонтен?

Я был против этого. В вопросах мужчины не было ничего необычного. Зачем тревожить вдову из-за пустых подозрений, тем более что о незнакомце мы ничего не знали? Мистер Энгельман со мной согласился.

В покоях мадам Фонтен царила та же атмосфера подавленности, что и на Главной улице. Мина явно изнывала в ожидании письма от Фрица. Вдова с печальной улыбкой молча пожала мне руку. Холодная сдержанность, с какой она встретила моего спутника, меня удивила. Похоже, после сцены в холле вдова