Дочь Иезавели - Уилки Коллинз

оттолкнула от себя отца. Меня ожидает нищенская судьба жены профессора, который ставит опыты перед оболтусами-студентами. А тем временем друзья в Париже, насколько мне известно, готовы хоть сейчас представить его к императорскому двору. Если муж будет и дальше тянуть, место достанется другому претенденту.

Не могу найти слов, чтобы описать мое состояние, когда рушатся все мои надежды и планы. Если б не дочь, я навсегда рассталась бы с мужем. А так я должна лицемерить и притворяться, что уважаю и поддерживаю человека, которого всем сердцем презираю.

Если бы была возможность продемонстрировать переполнявшую меня ярость! Беспомощность – проклятие женщины. С каждым днем, Жюли, во мне крепнет уверенность, что я плохо кончу. Кто может знать, сколько в нас зла, пока не пробьет роковой час?

Но я слишком раскрыла перед тобой мою измученную душу. Заканчиваю письмо и иду играть с ребенком.

№ 3. 1812 г.

Сердечно поздравляю тебя, дорогая, с возвращением в Германию после приятного пребывания в Соединенных Штатах. А еще больше – с ростом вашего благосостояния, благодаря уму и предприимчивости твоего мужа. Да, ты вышла замуж за настоящего мужчину! Счастливица! А мой муж не человек, а машина.

Почему я не отвечала на твои милые письма? Поверь, Жюли, я постоянно думаю о тебе, но здешняя жизнь крадет у меня энергию. Раз за разом я брала перо и каждый раз откладывала в сторону, содрогаясь при мысли о моем теперешнем существовании. Я была слишком несчастна (или слишком горда), чтобы рассказать тебе, каким ужасным существом я стала и какие мысли обуревают меня бессонными ночами.

После такого признания ты, наверное, удивишься, зачем я теперь пишу тебе. Я связываю это с тем, что мне удалось выдержать тяжелую схватку с кредиторами, угрожавшими судебной тяжбой, и на какое-то время себя обезопасить. Эта борьба встряхнула меня, я ощутила прилив сил и почувствовала себя прежней. Мне стало недоставать просто молча любить моего старого друга, и вот я открываю тебе мое сердце в этом письме.

«О, дорогая, как печально быть в долгах!» Я так и слышу, как ты произносишь это со вздохом. Ведь ты с рождения не ощущала нехватку денег. Сказать тебе, какое жалование у моего мужа в университете? Нет, я краснею от стыда от одной только мысли об этом.

Но надо отдать ему должное. Моя живая мумия достигла наконец желаемого – он профессор химии, и больше ничего ему в жизни не нужно. Теперь он такой же худой и почти такой же неряшливый, как тот негодяй, который сбил его с пути. Помнишь, я писала тебе о таинственном венгре, которого мы встретили в университете? Несколько лет тому назад он покончил с собой, и его кончина так же загадочна, как жизнь. Его нашли в лаборатории, и на стене, у которой он лежал, была странная надпись мелом. Она гласила: «После долгих страданий я понял, что жизнь не стоит таких усилий, и принял решение устранить себя ядом собственного изготовления. Мои химические препараты и научные записи я оставляю другу – доктору, а тело приношу в дар анатомическому театру. Пусть собрание врачей и аналитиков исследуют мои останки и найдут следы убившего меня яда». Но они ничего не нашли, как ни старались. Интересно, оставил ли самоубийца рецепт этого яда среди бумаг, завещанных «другу-доктору».

Ты спросишь, зачем я сообщаю тебе эти тошнотворные подробности? Потому что они имеют прямое отношение к моим долгам. Все свободное время муж отдает отвратительным химическим опытам, начатым венгром, что требует больших денег, и потому муж сократил наполовину расходы на туалеты для меня и дочери. Должна ли я была смириться и уменьшить вдвое эти расходы?

Если ты скажешь «да», я отвечу, что есть предел терпению. Я могу переносить мое мученическое состояние, утрату иллюзий и надежд, враждебность соседей, завистливое злоязычие женщин и даже потрясающее спокойствие мужа, который прощает мне те жестокие реплики, которые я отпускаю в его адрес, – он любит меня и восхищается мной, словно мы молодожены. Но я не смогла бы пережить, если б моя дочь гуляла в парке в шерстяном платье, когда остальные девочки щеголяют в шелковых. И мое платье – пусть не самого модного фасона – должно быть из лучшей материи. Когда жена военного коменданта (женщина, вышедшая из низов общества) выходит на прогулку в индийской шали и в шляпке с брюссельскими кружевами, я не могу обменяться с ней поклоном, если на мне будет старомодный плащ и дешевая шляпа? Конечно, нет! Лучше умереть, чем лишиться самоуважения. Мой муж может падать сколь угодно низко, но я была и останусь на высоте.

Я по уши в долгах, мне угрожают кредиторы. И что дальше? Я на время их успокоила, вручив немного денег и щедро одарив улыбками.

Как бы мне хотелось, чтобы ты увидела мою очаровательную маленькую Мину! Она самое прекрасное создание на свете, моя гордость и спасение в минуты отчаяния. Иногда у меня возникает желание спалить этот ненавистный университет вместе с засевшими в нем замшелыми старикашками. Тогда я иду с Миной на прогулку, покупаю ей небольшой подарочек, вижу, как у нее загораются глазки, румянятся щеки, ощущаю на своем лице ее невинные поцелуи и снова становлюсь хорошей женщиной. Вчера ее отец – нет, не стану этого писать, а то снова впаду в ярость. Скажу только, что Мина опять спасла меня. Я пошла с ней к ювелиру и купила ей жемчужные сережки. Если б ты слышала, как благодарила меня эта ангельская душка, с каким восторгом смотрела на себя в зеркало! Но я, право, не знаю, когда за них заплачу.

О, Жюли, если б у меня был такой доход, как у тебя, я навела бы в этом городишке порядок. Эти дерзкие женщины пресмыкались бы передо мной и дрожали от страха. У меня был бы собственный дом за городом, где я не дышала бы испарениями от химикатов. У меня был бы… но что толку об этом говорить!

Если говорить о власти и силе, нельзя не вспомнить о казненной в прошлом году непревзойденной преступнице Анне Марии Цванцигер[6]. За этой ужасной женщиной тянулся длинный шлейф из отравленных мышьяком жертв. Похоже, она жила только для того, чтобы убивать сородичей, и встретила смерть с удивительным мужеством. Какая жизнь, и какой конец!

Наши глупцы в Вюрцбурге не могут понять, какие у нее были мотивы, и объясняют ее поступки только сумасшествием. Я так не думаю. В моем представлении ее пьянило сознание своей