Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

— Спасибо, — Ольга закрыла за собой дверь, пытаясь сдержать раздражение. Она ценила своё уединение, а Лёва вторгся в её пространство без спроса. Но он всегда был таким — услужливым до навязчивости, особенно по отношению к ней.

— Проводка в патроне перегорела, — торопливо объяснял он, показывая на лампу. — Я заменил, теперь должно работать. И ещё…

Лёва порылся в кармане потёртого пиджака и достал небольшой свёрток в газетной бумаге.

— Это тебе. Сахар. Настоящий, кусковой. Мне в типографии дали за ударную работу, — он протянул свёрток, и Ольга заметила, как дрожат его пальцы.

Стыд и благодарность смешались в ней поровну. Она знала, что сахар — роскошь, особенно кусковой. Знала, что Лёва мог отнести его матери, которая любила сладкий чай. Знала, что это для него жертва. И всё же приняла свёрток — сахар действительно был нужен.

— Спасибо, Лёва. Не стоило волноваться.

— Что ты, какое волноваться, — он смущённо улыбнулся, обнажив чуть кривоватые, но удивительно белые зубы. — Мне в радость.

Он стоял посреди комнаты, явно не решаясь уйти, но и не находя слов. Взгляд скользил по полу, по книжным полкам, по занавескам — куда угодно, лишь бы не встретиться глазами с Ольгой.

— Хочешь, я тебе чаю заварю? — внезапно предложил он. — У меня как раз керосинка свободная.

— Спасибо, но я очень устала, — ответила Ольга, снимая пальто и вешая его на крючок за дверью. Поставила буханку хлеба на маленький столик у окна. — Может, в другой раз.

Лёва кивнул с тем особым почтением, которое она научилась распознавать и использовать. Его преданность была щитом, отгораживающим её от назойливого внимания других соседей. Пока вся коммуналка знала, что он безответно влюблён в актрису Литарину, никто не задавал лишних вопросов о том, куда она пропадает.

— Хочешь, я тебе ещё что-нибудь починю? — спросил он, окидывая взглядом комнату.

— Не сейчас, Лёва, — мягко, но решительно сказала Ольга. — Ты же с ночной смены, тебе отдыхать нужно.

— А, это ничего, — он махнул рукой, задев стопку книг на краю стола. Книги покачнулись, Лёва едва успел их подхватить. — Я привык. У нас в типографии иногда по двое суток работаем, когда срочные заказы. Вот недавно «Правду» перепечатывали из-за опечатки в речи Хрущёва. Весь тираж — под нож, а нам — новый набирать. Так мы…

Он замолчал, увидев, как Ольга устало опустилась на край кровати.

— Прости, я тебя утомил.

— Нет, что ты, — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась тусклой. — Просто сегодня был сложный день.

— В театре? — осторожно спросил он, и в голосе прозвучало искреннее участие. — Новая роль?

Ольга кивнула, хотя никакой новой роли не было. Театр был единственной частью её жизни, о которой она могла говорить. О второй — вечерах у Кривошеина, холодных руках Елдашкина, страхе за Алину и её мать — об этом она не могла молвить ни слова.

Лёва слегка ободрился, приняв её кивок за желание продолжить разговор.

— А что за спектакль? Что-то новое? Я слышал, в Вахтангове «Иркутскую историю» ставят. Тебе бы роль той девушки, что на стройке работает, очень подошла. У тебя бы здорово получилось.

Ольга снова кивнула, чувствуя, как усталость наваливается тяжким одеялом. Она не хотела быть грубой — Лёва был одним из немногих искренних людей в её жизни. Его чувства, пусть наивные и безответные, были настоящими, в отличие от фальшивых восторгов Кривошеина или липких комплиментов профессора.

— Лёва, спасибо за лампу и сахар, — сказала она, вставая. — Но мне правда нужно отдохнуть. Может, завтра поговорим?

Он сразу понял и отступил к двери.

— Конечно, Оль. Отдыхай. А если что нужно — просто скажи.

Его глаза за стёклами очков смотрели с той собачьей преданностью, которая иногда трогала, а иногда раздражала. Но сегодня Ольга чувствовала только благодарность за простую доброту, не требующую ничего взамен.

— Как прошёл твой день? — спросил он у самой двери.

Перед глазами промелькнули картины ночи в Валентиновке: белые простыни-туники, запах коньяка, шёпот Елдашкина, крик Елены Морозовой, когда её уводили.

— Ничего особенного, — выдавила Ольга. — А у тебя?

— Да тоже, — он пожал плечами. — Работа… потом лампу твою починил. Обычный день.

И в этих словах была такая простота, такая нормальность, что Ольге захотелось, чтобы её дни тоже были такими — обычными, полными простых забот, без страха и унижения.

— Тогда до завтра, — она слегка улыбнулась.

Лёва замер, глядя на улыбку, потом кивнул и вышел, чуть не запнувшись о порог.

Ольга проснулась так внезапно, словно кто-то выдернул её из глубины сна. Комната тонула в темноте. Лишь слабый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь щель между занавесками, рисуя бледную полосу на полу. Она лежала, боясь шевельнуться, с отчётливым ощущением, что в комнате кто-то есть. Сердце сразу забилось часто, кожа покрылась мурашками, хотя под одеялом было тепло.

За окном стояла глубокая ночь — та самая, когда спят даже самые закоренелые полуночники, когда стихает городской шум и каждый звук кажется неестественно громким. Ольга прислушалась, затаив дыхание. В квартире царила тишина, изредка нарушаемая привычными звуками — потрескиванием половиц, поскрипыванием труб, тиканьем часов на комоде. Но среди этих знакомых звуков ей почудилось что-то ещё — то ли сдержанное дыхание, то ли едва уловимое движение возле шкафа.

«Показалось», — попыталась убедить себя Ольга, но тело, натренированное годами актёрской практики чувствовать малейшие изменения в пространстве, не поддавалось уговорам разума. Она медленно повернула голову, пытаясь рассмотреть тёмные углы комнаты. Темнота казалась плотной, осязаемой, словно дышала. Или это дышал кто-то, скрытый в ней?

Часы на комоде показывали начало третьего. Если встать и включить свет, подумала Ольга, всё прояснится — либо страхи окажутся напрасными, либо… На этом мысль обрывалась, не в силах достроить альтернативу.

Приняв решение, она осторожно, стараясь не производить резких движений, села в постели. Одеяло соскользнуло с плеч, холодный воздух обжёг кожу сквозь ночную сорочку. Левой рукой Ольга нащупала край прикроватной тумбочки, где должны были лежать спички. На ощупь нашла коробок, бесшумно взяла его, готовясь чиркнуть спичкой и зажечь свечу, которую всегда держала рядом на случай перебоев с электричеством.

Пальцы сжали коробок, но в этот момент что-то изменилось в темноте. Словно тень отделилась от стены и двинулась к ней — тёмный силуэт, угадываемый скорее внутренним зрением, чем глазами. Ольга замерла, сжимая спички, не в силах сделать ни единого движения. Паралич длился лишь долю секунды, но за это время тень успела приблизиться вплотную к кровати.

Инстинкт самосохранения сработал раньше