Тайна серебряного креста - Марина Серова

концертном платье, сосредоточенно смотрящий в ноты перед выступлением. И до последних лет: Алиса-Джульетта в сценическом костюме, запечатленная в момент мощного вокала; Алиса в повседневности, смеющаяся с Ликой за кадром; Алиса с Ольгой Петровной на каком-то празднике, обнявшись. На одном из снимков, видимо подаренном Борисову, была дарственная надпись крупным веселым почерком: «Моему дорогому Учителю и Наставнику! Ваша Алиса».

Воздух пах пылью, воском для мебели и… одиночеством. И всепроникающей тишиной, которая теперь казалась громче прерванной музыки. Центром комнаты был массивный рояль черного лака, а напротив него – глубокие кожаные кресла с небольшим столиком у холодного, но все равно внушительного камина из темного мрамора. На крышке рояля, рядом с открытой нотной тетрадью, лежали старинные карманные часы на тонкой серебряной цепочке. Я машинально отметила их – дорогие, явно антикварные. Эти фотографии, развешанные с такой ненавязчивой заботой, были не только на стенах, но и стояли на камине, это говорило больше любых слов о месте Алисы в этом доме и в сердце его хозяина. Они были не выставлены напоказ, а хранились как самые дорогие реликвии среди свидетельств профессиональной жизни Станислава Борисова.

– Я играл… – Борисов махнул рукой в сторону рояля. – Вспоминал. Алисины партии… Не дают покоя. Садитесь, пожалуйста. Сейчас приготовлю кофе. – Он поспешно вышел видимо на кухню.

Пока он отсутствовал, я подошла к роялю. Мой взгляд упал на часы. Я осторожно взяла их. Тяжелые, холодные. На задней крышке, у крепления цепочки, была небольшая искусно выгравированная надпись: «С. Б. – от С. П. На вечность». Теми же старинными, витиеватыми буквами, что и на серебряном крестике Алисы. Удар в грудь. Светлана Петрова? Откуда у нее такие часы? У швеи? Я быстро положила часы на место, услышав шаги, и подошла к фотографиям у камина, когда Борисов вернулся с подносом: две фарфоровые чашки, кофейник, сахарница.

– Что привело вас, Татьяна Александровна? – спросил он, избегая моего взгляда, наливая кофе в мою чашку. Голос все еще хриплый. – Надеюсь, не только проверить, как старик коротает дни в своем склепе воспоминаний? – Шутка прозвучала вымученно, горько.

– Я была у Ольги Петровны. Она… тронута вашей заботой об Алисе все эти годы. – Я сделала паузу, наблюдая. На лице Станислава промелькнула судорога боли. – Она сказала, что вы были для Алисы больше чем учитель. Почти… как отец.

Борисов замер, кофейник в его руке слегка дрогнул. Пар от только что налитого кофе заволок его бледное лицо на мгновение. Его взгляд непроизвольно скользнул к фотографиям Алисы – к той, где она смеялась, – и в его глазах мелькнуло что-то невероятно нежное, почти отеческое, смешанное с такой тоской, что стало физически неловко смотреть. Но тут же он отвел взгляд, поставил кофейник и сел в кресло, я присоединилась к нему.

– Ольга Петровна добрая женщина, – пробормотал он, поднося свою чашку к губам, но не отпивая. Голос его стал глуше, уходящим в себя. – Она всегда преувеличивала мою роль. Я просто… видел в Алисе искру. Такой редкий чистый талант… – Он снова посмотрел на фотографии, его пальцы нервно постукивали по фарфору. – Она была… особенной. Не просто ученицей. Светом. Ее голос, ее понимание музыки… это завораживало. Привязывало. Да, я был привязан. Сильно. Как… как к самому дорогому, что есть в жизни артиста – к воплощению мечты. – Он говорил тихо, с подчеркнутой одухотворенностью, уводя разговор в возвышенные, но туманные сферы чувств, подальше от конкретики.

Я слушала, отмечая про себя мастерскую игру: искренняя боль – да, но использованная как щит. Он пытался увести меня в дебри эмоций, заставить сопереживать его «педагогической» привязанности, замять неудобные вопросы. Но Праведный путь требовал ясности, а не тумана. Прямые вопросы всегда отрезвляют и возвращают в реальность. Я поставила свою недопитую чашку на стол с легким стуком, привлекая его внимание. Когда он взглянул на меня, я встретила его глаза спокойным неумолимым взглядом следователя.

– Станислав Игнатьевич, – сказала я четко, перебивая поток его лирических воспоминаний, – скажите, пожалуйста, откуда у преподавателя музыки такое поместье? – Я снова обвела взглядом роскошную гостиную, особняк за окном, подчеркивая несоответствие. – «Улица Муз», особняк в стиле модерн, антиквариат… – Моя рука указала на часы на рояле, а затем на тяжелые рамы картин. – Это требует состояния. Преподавательская ставка, даже в консерватории и ведущем театре… – Я сделала выразительную паузу, давая цифрам витать в воздухе. – Явно не тянет. Откуда средства?

Вопрос прозвучал как выстрел в тишине. Все возвышенные ноты мгновенно покинули его лицо. Он побледнел еще больше, если это возможно. Пальцы, державшие чашку, заметно задрожали. Он отставил ее на поднос, боясь расплескать. Его глаза метнулись – к окну, к роялю, к фотографиям Алисы – куда угодно, только не на меня. Воздух наполнился гулким молчанием, в котором его замешательство и страх были громче крика.

– Наследство, – ответил он коротко. – Семейное. Мои предки… были небедны. Музыка – это призвание, а не способ заработка для меня. Дом… тоже наследство.

Его ответ был гладким, но слишком уж заученным. Я решила сменить тактику:

– Я была в Серафимовском монастыре. В Покровске.

Станислав резко поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то – страх? удивление? – и тут же погасло.

– Да? Интересное место. Старинное. Но зачем вам туда? Расследование ведь… здесь, в городе.

– Алиса была там незадолго до смерти, – сказала я прямо. – Она ездила туда, чтобы узнать о своей настоящей матери. О Светлане Петровой.

Имя прозвучало как выстрел. Борисов побледнел так, что его седые волосы на мгновение показались темнее лица.

– Светлана… – прошептал он. Голос сорвался. Он отвернулся, смотря в пустой камин. – Да… я слышал, она интересовалась корнями. Но… зачем вам это? Какое отношение это имеет к ее… уходу?

– Я считаю, самое прямое, – настаивала я. – В монастыре мне рассказали историю. О том, как Светлана, напуганная, прибежала с младенцем, оставила Алису у ворот… и исчезла. Потом ее убили. Нашли в реке. А Алису убили после того, как она узнала правду о матери.

Я говорила четко, наблюдая, как каждое слово вонзается в Станислава. Он сидел сгорбившись, его руки сжали подлокотники кресла до побеления костяшек. Дыхание стало прерывистым, шумным.

– Алиса узнала все и, возможно, даже больше, – продолжала я, вставая и медленно подходя к роялю. Я взяла часы. – Узнала о матери. И о том, что ее мать убили из-за наследства. Она вернулась в ужасе. И через очень короткое время ее тоже убили. Вы понимаете, Станислав Игнатьевич? Ее убили за ту же правду, что хранила и ее мать. – Я протянула ему часы, показывая на гравировку. – С. П. – Как по-вашему, что