Смертельный вызов - Андрей Леонидович Звонков

— Конечно, поставил! Суки, выхлебали кипяток, а подумать о людях ни у кого не шевельнется совесть. Помню я брежневский режим! Как людей не выпускали в землю обетованную! Попил кровушки иудейской проклятый коммуняка! Валерию Ильиничну посадил, гад!

— Совесть нынче не гентабельна, Саша, вы же сами говогили. Она дохода не пгиносит, одни убытки. А Новодвогскую не поминайте всуе. Больная она на всю голову.

— А то, что мы вместе работаем? Коллегиальность уже не учитывается? — Линдер вынес из холодильника два пакета: — Вот ваше кошерное, а вот мое — трефное. Питайтесь!

Пинскер тщательно отмерял ложкой порции чая и сахара в кружки себе и Линдеру. Он пальцем подравнял горку заварки, и сыпанул Линдеру, себе всыпал ложку с верхом.

— Песах Израилевич! — Линдеру, кажется, доставляло удовольствие так обращаться к доктору, — не жидитесь, мне четыре ложки сахара!

Иван пытался понять, все интермедия персонально для него, или эта пара иудеев постоянно так общается? Он не заметил, когда в кухне появился доктор Оболенский. Иван увидел, что тот уже сидит в углу, выковыривает изюм и отламывает от плюшки «Московской с маком» полосочки и отправляет в рот.

— Саша, мне кажется, вы от доктора Пинскера требуете невозможного, — сказал Оболенский. Он не стал объяснять своих слов.

Иван увидал, что полупрозрачные в солнечных лучах уши доктора Пинскера покраснели.

— Михаил Глебович, здравствуйте! — Тупицын из своего угла помахал рукой, приветствуя Оболенского.

— О! И вы тут? — Оболенский, уже полулежавший на стуле, сделал попытку оторвать зад, но не преуспел и вернулся в прежнее положение. — Какими ветрами?

— Случайно, машину починить заехал. Можно вас спросить?

— Можно. Спросите. — Оболенский немного перекатил свое тело, навалившись животом на стол. — А о чем?

— О Куперине.

Оболенский поперхнулся булочкой.

— О ком? — он помахал рукой, откашливаясь, давая понять Ивану, что он понял, а переспросил просто от неожиданности. — Что это вы о нем вспомнили? — спросил, откашлявшись, а Линдер и Пинскер поглощали свои запасы, не вмешиваясь в разговор, потому что время на обед ограничено.

— Да случайно узнал, — опять, как и Сидорчуку принялся объяснять Иван, — вот Андрей Геннадьевич мне кое — что рассказал, но немного. Мне интересно, а за что его старые сотрудники не любили?

— А за что его было любить? — серьезно и немного раздражено проворчал Оболенский, — во — первых, именно он объединил скорую и неотложку и нас стали гонять на все подряд, от прыща в носу до авиакатастроф. При этом очень скверно обеспечивали материально и зарплату долго не поднимали, народ побежал со «скорой». Потом он был невероятно высокомерен. Этакий удельный князь. И ходили слухи, что он обложил заведующих подстанций данью. За что, в конце концов, и посадили на восемь лет.

— Я не понимаю, Михаил Глебович, откуда врачи, заведующие могли брать деньги?

— Я не знаю, — ответил Оболенский, — может быть, мертвые души были, за которых они зарплаты получали или еще какие-то источники? Мы все тогда были уверены, раз посадили — значит, было за что. Андропов после Брежнева гайки заворачивал.

— А что значат ваши слова «Посмотри в глаза чудовищ»?

— Это Андрюша сказал тебе?

— Да, только не объяснил их значение.

— Чего ж тут непонятного? — вмешался в беседу Пинскер, — Миша имел ввиду пагтийных боссов и начальников в СССГ газных мастей, посмотгев в их глаза, вы могли увидеть свою судьбу. Не каждый готов был отважиться на это. Вот и Купегина не любили, потому что ничего кгоме пгезгения там увидеть не могли. Это все сохганилось со сталинских вгемен, стгах и высокомегие пагтийной номенклатугы к пгостым смегтным гядовым жителям и членам пагтии.

— Ничего я не имел ввиду, — раздраженно сказал Оболенский, — зря вы на Сталина наезжаете. Нашли козла отпущения. Обычный управленец — чиновник, причем довольно талантливый. Хотя, обычным я его зря назвал. Обычных там не было.

— Он палач! — запальчиво выкрикнул Пинскер, — сколько людей погубил!

— Это как посмотреть. — Спокойно ответил Оболенский, — с вашей позиции, да, но вы для него кто? Всего лишь один из двухсот миллионов клеток. И только.

— Каких клеток? — не понял Пинскер.

— Обычных клеток. Представьте себе, что страна — организм, который болеет, в нем возникают раковые клетки, которые очень хотят этот организм разрушить. Или даже не хотят, они об этом не думают, они просто жрут и размножаются, думают только о своем брюхе и развлечениях. Оставь их, пожалей, сохрани, прояви либерализм и дай им свободу высказываться и заражать другие клетки раком, и все — организм погибнет. А Сталин как хирург — взял и вырезал опухоль, а потом и метастазы.

— А может быть, это именно коммунисты были раком? — спросил Линдер осторожно. По его тону Иван понял, что он побаивается Оболенского и старается над ним не трунить.

— А вот тут работает закон отделения психиатрии, — усмехнулся тот, — кто первый надел халат, тот и доктор!

— А безвинные люди? — Пинскер покраснел, — Ваша аналогия неуместна, Михаил Глебович! Люди не клетки, и тем более не гаковые, нельзя к ним так относиться. Нужно учитывать мнение и пгава каждого.

— Ну, это ваше дело, — Оболенский, доедал булочку, — Я его не оправдываю. То, что ему партия дала безграничную власть, и он ею распоряжался как хирург — да, а разве он мог иначе? Ведь он сам прошел через тюрьмы царизма, и отлично знал, к чему приведет либеральное отношение власти к различным оппозиционерам. Вот и рубил скверну под корень. А что безвинные попадали под нож, так вы когда опухоль удаляете, здоровые ткани прихватываете? Можете не отвечать, каждому ясно, что это так. И скажу вам вот что, я общался с этими товарищами, многие из реабилитированных потом не корили «отца народов», а как ни странно понимали его жестокую внутреннюю политику и прощали. И упрекали не Сталина, создавшего систему, а тех, кто доносы строчил, да на чужих костях и сломанных судьбах себе карьеру делал. Вот, кто истинные гады и палачи. Вот с них и спрос должен быть. Потому что каждый за себя отвечает. Свою совесть и прячет потом.

— У вас в семье кого-нибудь репгессиговали?

— Да, — дядьку моего отца, — ответил Оболенский, — десять лет отсидел, как троцкист. И именно от него я потом узнал, что безвинных были единицы или десятки, а настоящих бандитов, воров, врагов и предателей сотни и тысячи. Да, дядьку посадили по доносу его сослуживца, тот метил на его место. Но к Сталину дядька претензий не имел. Удивлены?