Пионерский выстрел - Игорь Иванович Томин

Максим смотрел на него еще секунду – тяжело, молча. Потом коротко кивнул.

– Оформляй, – сказал он. – Сейчас.

Подписи, печати, сухие фразы дежурного следователя. Железная дверь, скрежет засовов. Коридор, пахнущий карболкой и сырой штукатуркой.

Оксана вышла спокойной, неторопливой. Осанка прямая, на лице легкая улыбка. Ни сломленности, ни растерянности – только на ходу дышала на ладони, согревая пальцы, и в глазах стояла непривычная пустота от недосыпания. Максим, не задавая вопросов, повел ее к выходу и остановил такси.

В салоне было тепло, стекла затянуты узором. Оксана первая нарушила тишину:

– Ну как он там?

– За ним приехала жена, – ответил Максим. – Забрала.

Оксана слабо усмехнулась:

– Мамочка приехала и забрала непослушного мальчика домой.

Максим кивнул. Машина мягко повернула у сквера.

– Его никто толком не знает, – вдруг резко произнесла Оксана, словно опровергая себя же. Голос ее стал крепче. – Он просто таким выглядит. А на самом деле этому «мальчику» пришлось очень многое пережить. Ускоренные курсы танкистов. В девятнадцать – командир танка. Только назначили и сразу на сложнейший участок фронта – Северная Буковина. В первом же бою танк подбит. Сергей в люке. Голова снаружи, а все тело в огне. Больше он не воевал. Три года в госпиталях. Куча пересадок кожи, куча заживлений. Никто не видел его тело. Там ни одного живого места – все изуродовано. Он по ночам стонет от боли, когда поворачивается на бок. – Она вдохнула и выдохнула, упрямо глядя вперед. – И кроме всего прочего, я его люблю. И буду любить всегда.

Таксист чуть убавил радио.

– А Жанна Скворцова? – Оксана скривила губы. – Зачем ей Сергей? Она его подобрала и, как обезьянку, всюду возила. Общественности показывала: вот, мол, какая я сердечная и благородная – взяла обожженного ветерана, забочусь о нем, лечу и кормлю. С ним она себе карьеру и сделала.

Машина подкатила к гостинице. Максим расплатился, открыл дверцу.

– Пойдемте, – сказал он тихо. – Сначала согреемся. Потом – работать.

Оксана подышала на ладони, кивнула и, не оглядываясь, зашла в гостиницу, поднялась по ступенькам. Ветер у крыльца пахнул чем-то сырым и горьким, как будто ночь еще не договорила последнюю фразу.

Глава 44. Чтоб он сдох

В коридоре отделения травматологии стояли деревянные стулья, на спинках – шинели и детские куртки: юные следопыты пришли с апельсинами и песней. За дверью палаты кто-то пытался наладить гитару, струна звякнула жалобно и тут же сорвалась.

Косуло сидел на кровати у окна, голова перевязана бинтом, из-под него местами выбивались пучки волос. Лицо бледное, глаза – живые, щурящиеся от света. Увидев Максима, кивнул, подался вперед.

– Ну как? – спросил он первым, едва дети затихли после «Вместе весело шагать». – Нашли? Что-нибудь нашли? Убийцу? – Он торопил с ответом словами. – Я всю ночь думал… всю ночь.

– Ищем, Иван Афанасьевич, – ровно ответил Максим, присаживаясь на табурет. – Скажите лучше, вы еще что-нибудь вспомнили, о чем в ту ночь не сказали? Любую мелочь. Отличительный признак. Запах, жест, походка.

Косуло нахмурил лоб, словно пытался вытрясти из памяти упрямую деталь.

– Рост… средний, – проговорил он. – Не великан. Сухощавый… жилистый. Вот как Чернов. И возраст… примерно под пятьдесят. Как Чернов.

Максим не моргнул.

– Понятно, – сказал он. – Спасибо.

Он поднялся. Дети уже выстроились полукругом и вытягивали вперед пакеты с апельсинами. Девочка с косичками протянула старому фронтовику бумажного журавлика, и Косуло, улыбнувшись, принял его двумя руками, как орден.

– Отдыхайте, – сказал Максим. – Не будем вас больше беспокоить.

В коридоре он задержался у двери, пропуская классную – Ингу Хаимовну – и ребят. Взгляд зацепился за невысокого белобрысого мальчишку в потертом пиджачке: Вова Рюмин шел последним, то отставая, то догоняя, хмурый, опущенные плечи. Максим мягко тронул его за плечо.

– Вова, – сказал он негромко. – Поболтаем минутку?

– Ага, – буркнул Рюмин, не глядя.

Но Инга Хаимовна уже выросла рядом, как строгая тень.

– Вова, где письма? – без прелюдий набросилась она. – Где? Куда их дел? Я с мамой разговаривала – дома нет!

– Не знаю, – отрезал Вова, опустив глаза.

– Повернись, – приказала она и без церемоний сунула руки в карманы мальчишки. Тот дернулся, но смирился, стиснув губы. На ладонях учительницы лежали кучки смятой фольги и старых засвеченных фотопленок, свернутых в рулончики.

– Отдайте, – угрюмо сказал Вова. – Это… мне надо.

– Они из этого «ракеты» делают, – пояснила Инга Хаимовна следователю, не скрывая раздражения. – Пленку обматывают фольгой, поджигают, с одной стороны. Она шипит и летит. Отбирала уже.

Максим поднял ладонь.

– Инга Хаимовна, разрешите нам поговорить наедине, – попросил он тихо. – Минуту. Тут, внизу, у лестницы. А «ракеты» давайте все же вернем пацану.

Она колебалась, глянув на мальчишку исподлобья, потом кивнула.

– Хорошо, – согласилась она. – Только ради вас, Максим Николаевич!

Максим коснулся плеча Вовы, и они спустились на пролет, где между окнами было пусто и пахло холодом. Рюмин прислонился к подоконнику, глядя на улицу.

– Знаешь, – начал Максим негромко, будто рассказывал не мальчишке, а самому себе, – когда началась война, мне было ненамного больше, чем тебе сейчас. Оружия было полно. В каждой канаве. Мы нашли с ребятами немецкий автомат – МП-сорок. Я научился из него стрелять. Только с патронами беда – их не достать. Я тогда писал на фронт отцу, просил привезти патроны. Не знал, что он уже год как погиб. Мать потом говорила: письма мои хранила и перечитывала. – Он на секунду замолчал. – И вот теперь я спрашиваю тебя как мужик мужика: где письмо от ветерана войны Ивана Афанасьевича Косуло?

Вова дернул плечом, какое-то время молчал, потом пробурчал:

– Спрятал.

– Где?

– Не помню. Забыл.

Максим кивнул, будто услышал сказанный мальчиком точный адрес.

– Зачем спрятал?

Вова поднял голову. В глазах – злость, сырая, густая, как грязь на мартовском снегу.

– Потому что я хочу, чтоб он сдох! – выпалил он.

Сказал – и тут же дернулся, оттолкнул плечом Максима, вывернулся из-под его руки и побежал по коридору. Кеды скользнули по плитке, дверь хлопнула, мальчишка исчез за углом.

Максим не побежал следом. Стоял у окна и смотрел на госпитальный двор, где иногда прогуливались больные военные в одинаковых синих пижамах с белыми воротничками. Снег неровными пятнами, следы ног, скамейка под вязом. Он достал сигареты, вспомнил, где находится, и убрал обратно.

«Хочу, чтоб он сдох», – подумал он. Непривычно было слышать эту фразу среди запахов лекарств и апельсинов.

Наверху снова взвилась детская песня – следопыты пытались петь первый куплет, но фальшивили, хохотали, сбивались. Максим медленно поднялся по лестнице, уже зная, что простое письмо – чужая, чужая бумага – может оказаться крепче любой пепельницы.

Глава 45. Фототени

Валя шла по центру не спеша. На площади у памятника Мицкевичу было оживленно, голуби клевали крошки у самых ног. Она остановилась на минуту, подняла взгляд на колонну, подумала о своих, очень земных делах и снова пошла дальше. У «Детского мира» стояла стайка ребят, кто-то жевал