Сквозь огонь - Евгения Сергеевна Овчинникова

лицу и меня заливает пóтом. Но гроб уверенно выровняли в могиле, теперь он стоял как положено. А сверху белело платье. Батюшка, ни на секунду не прервавший молитву, протяжно допел последние слова. Опять наступила тишина, в которой пронзительно закуковала кукушка. Тетушки переглядывались и крестились. Захотелось, чтобы эти похороны поскорее закончились.

– Что не бросает-то? – зашептали сзади.

Я обернулась, подумав, что речь обо мне, но человек, произнесший эти слова, смотрел на тетю Олю.

– Кидайте, кидайте, – подсказывали уже со всех сторон.

Тетя Оля улыбалась. Никто не отваживался кинуть первым. Я шагнула к могиле (мозоли заныли с новой силой), взяла горсть земли с холмика, несколько секунд постояла, не решаясь пачкать белизну платья, но потом все же бросила, и на подоле расцвел неровный черный цветок. Остальные как будто выдохнули и тоже потянулись к яме.

Люди кидали и отходили, спускались к автобусам. Рафа и Витя увели тетю Олю, которая так и не бросила землю. Все ушли, я осталась над могилой одна. Потом явились ребята с лопатами, начали закапывать. Тогда я медленно развернулась и тоже пошла вниз.

Надгробия, высокие оградки. Где-то – деревянные кресты. Я мельком взглянула на памятник, мимо которого проходила, и остановилась. С фотографии, полуприкрыв веки, раздвинув губы в попытке улыбнуться, смотрел Паша-дурачок со своей вечной челкой на глазах. «Павел Васильевич Казанцев» – гласила табличка, и ниже – «Пашка». Год смерти – две тысячи пятнадцатый. Фотография на фарфоре, старомодная, с черным венком по кругу. Значит, Пашка умер совсем недавно, и теперь они с Верой будут лежать рядом. И я, не верящая в загробную жизнь, в рай и ад, пожелала им встретиться там, на небесах.

У Пашкиной могилы не было оградки, и я, опустившись коленями на холмик, трогала землю руками и плакала.

Глава 18

Я так и сидела у Пашкиной могилы, пока меня не тронули за плечо. Обернулась – отец. Он протянул руку, помог мне подняться, подождал, пока отряхну землю с коленей. На них остались вмятины от мелких камушков.

Два автобуса уже уехали, третий ждал внизу. Мы с трудом влезли, пришлось стоять на ступеньках. Автобус тронулся, подпрыгивая на корнях, словно переползавших дорогу поперек. Потом за окном замелькали частные домики. Остановились мы в центре, у блинной. Уехавшие вперед ждали нас у входа. Курили группками, шушукались. На двери висело прикрепленное скотчем объявление, напечатанное на обычном листе: «Блинная закрыта на частное мероприятие». У входа я сняла толстовку и повесила на вешалку. Зашла в туалет, закрылась на разболтанную задвижку, оперлась на раковину и посмотрелась в забрызганное зеркало. Красные опухшие глаза, красный нос, по щекам тянутся черные дорожки от слез. Умылась и вытерла круги под глазами как могла, туалетной бумагой. Из зеркала посмотрело бледное лицо призрака.

– Подружка, смотри ж ты, переживает, – донеслось из-за двери. – Говорят, из-за нее и уехала, ни разу не приезжала, только вот теперь.

Я резко открыла дверь, но за ней уже никого не было. Витька созывал всех с улицы. Я села за ближайший стол, подальше от Ольги Николаевны.

Блинная не изменилась, оставалась той самой «блинкой» с крошечным туалетом, заклеенным тут и там линолеумом, узорчатым тюлем на окнах и геранями на подоконниках. Поварихи на раздаче были полные, с лоснящимися щеками, в кружевных фартуках и белых наколках на волосах.

Соседи предложили мне водки, я покачала головой. Речей не произносили. Витя, наверное, планировал, но я наблюдала за ним краем глаза и видела, как он напивается, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой, как Рафа забирает у него выпивку и придвигает тарелку с едой. Еда была простая и вкусная: лапша с курицей и лежащей на дне половинкой вареного яйца, гуляш с пюре, салаты. На столе стоял кувшин с компотом. Я выпила стаканов пять и пошла на раздачу за добавкой. Справа от меня сидел отец Михаил. Он ел с аппетитом, роняя крошки на обтянутый черной рясой живот, стряхивал их поглаживающим движением, видимо выработанным годами. Соседи говорили о путине, о том, что ехать в Корею на заработки сейчас невыгодно – какая-никакая работа, за которую платят, есть и в городе. А жаль, ведь в Корее красиво. Обсуждали, что детских садов в Гордееве не хватает: сначала позакрывались, теперь никак не откроются. И где в Фуньке[3] хорошие рестораны, а куда и ходить не стоит.

Единственная официантка, тоже полная и нерасторопная, стала разносить блины, по тарелке на каждый стол. Повариха выставляла тарелки в окошко раздачи. Те, кто сидел ближе, помогали носить. Тонкие блины, с дырочками, блестящие от масла, лежали горкой. Мы ели их прямо руками, пачкая маслом губы. Потом раздали горячие влажные полотенчики и кутью, и на этом поминки кончились.

Сразу встать никто не решался, все молча сидели за разоренными столами. Из-за одного поднялась женщина, сняла со стула сумку, повесила на плечо. Очень красивая женщина, ярко-рыжая, с пронзительными глазами. На кладбище ее не было, я бы заметила. Она взглянула на меня, потом наклонилась, что-то прошептала на ухо сидевшей рядом тете Оле, и та рассеянно кивнула. Рыжая, снова метнув в меня взгляд, вышла из блинной.

Я вышла следом за ней. Она уходила, не оборачиваясь, по площади, в сторону фонтана под плакучими ивами. Там села на одну из скамеек, еще мокрых от дождя, достала сигареты и зажигалку. Когда я опустилась рядом, она уже глубоко затянулась и выпустила длинную струйку дыма. Ветер разогнал тучи, выглянувшее солнце подсушило лужи, но при каждом дуновении с веток ив на нас падали холодные капли.

– Узнали меня? – спросила рыжеволосая.

Как будто можно было забыть разбросанные по журнальному столику фотографии Веры.

– Конечно, – ответила я. – Только забыла, как вас зовут, простите.

– Неважно, – отмахнулась она. – Вы ведь были лучшими подругами, верно? Ольга Николаевна говорила.

Я молча кивнула.

Ее волосы теперь были острижены по плечи и выпрямлены. Она говорила очень правильно, на каком-то нечеловечески идеальном русском языке. На лице не было ни морщинки – а ведь ей уже лет сорок пять или больше. Быстрые движения, умный взгляд. Я попыталась прочитать ее, но она была закрыта. Закрывалась осознанно, мягко и уверенно.

– Куда вы исчезли тогда летом? Я пыталась выйти на вас, хотя там и так было все понятно.

– Уехали на путину. Недели на три, кажется.

– Так и подумала, – кивнула она. – Вы, наверное, знаете, что это я нашла ее?

– Нет. Расскажите, – попросила я. – Как вы вообще здесь оказались?

– Это было мое первое дело. До того я работала дознавателем, как ваш Лёня. Из органов меня поперли, сама напортачила. Решилась на частную практику. Дала объявление в газете. И – на тебе, клиент. Ну