Прекрасные украденные куклы. Книга 1 - Кер Дуки

Он рассмеялся. Я моментально покраснела:

— Ты что, думаешь, я могу сделать что-то вроде того ублюдка, что приставал к вам? Тебе сколько, двенадцать?

Он фыркнул:

— Я не интересуюсь маленькими детьми. Поверь мне.

Гнев вспыхнул во мне:

— Мне четырнадцать, и я не ребёнок! — выкрикнула я, скрестив руки на груди.

— Четырнадцать? — прошептал он, и на мгновение его лицо омрачилось разочарованием. Прежде чем я успела обрадоваться, что он, возможно, хотел бы, чтобы я была старше, он засмеялся и пожал плечами.

Возможно, я ошиблась насчёт разочарования.

Он, наконец, сдержал смех и поднял руки в знак защиты:

— Ладно, ладно, понял. Ты не ребёнок. Но маленькая или нет — ты мне не интересна, коротышка. Я обычно выбираю девушек с грудью.

Теперь мне было обидно и неловко. Я всё это время разглядывала его, а он видел во мне лишь ребёнка. Не то чтобы я хотела чего-то другого, но всё равно это ранило.

С тяжёлым вздохом я забралась на заднее сиденье и скрестила руки на плоской груди:

— Просто отвези нас домой.

Когда он сел за руль и выехал на главную дорогу, его улыбка исчезла. Он возился с кулером рядом с собой и достал бутылку воды:

— Хочешь?

Боже, да.

Мэйси выхватила бутылку и почти допила её, прежде чем я успела отобрать. Холодная вода стекала по руке, приятно освежая. Я быстро допила остаток и провела холодным пластиком по шее, чтобы забрать остатки прохлады.

— Ты не спросишь, где мы живём? — спросила я через несколько минут езды.

Он почти не говорил, и та лёгкая улыбка, что раньше играла на его губах, теперь исчезла. Его глаза следили за мной через зеркало заднего вида.

В задней части фургона было жарко и душно, несмотря на кондиционер, и мне стало дурно. Я тянусь к дверной ручке, но её нет. Мэйси уже устроилась, скручиваясь на сиденье.

— Ты уже сказала мне, — прозвучал его отстранённый голос.

Веки становились тяжелыми, тело сдавало под жарой.

— Я не говорила тебе… — шепчу я, и все мышцы отказываются слушаться. Сердце бьётся, а я бессильна.

— Отвези нас домой, — прохрипела я.

Его тон стал мрачным, совсем не таким, как у Бенни, который уговаривал меня забыть все уроки папы:

— Вы будете дома.

Мир закружился, волна тошноты накрыла меня.

— Что со мной? — шепчу я.

— Ничего, малышка… просто… вы чертовски идеальные. Маленькие куколки.

Я едва поднимаю бутылку с водой и вдруг замечаю белый осадок на дне.

Он нас накачал наркотиками. Монстр, скрывающийся на виду, как предупреждал папа.

— Помогите… — тихо шепчу я.

Но он продолжает напевать, и я узнаю колыбельную, что мама пела нам, когда мы были болели или нам было страшно:

У мисс Полли была куколка, больна-больна-больна…

Она позвала доктора, быстро-быстро-быстро…

Доктор пришёл с сумкой и шляпой,

Постучал в дверь: «Тук-тук-тук!»

Посмотрел на куколку и покачал головой:

«Мисс Полли, положите её в постель!»

Он написал рецепт на таблетки, таблетки, таблетки:

«Я вернусь утром, да, я вернусь, вернусь, вернусь».

— Хватит! — задыхаюсь я, но он не обращает внимания. Закончив последний куплет, он включает стерео.

Громкая рок-музыка ворвалась в мою голову, и всё вокруг погрузилось в тьму.

Помогите…

Тихий, почти призрачный стон из соседней клетки медленно вырывает меня из вязкого, затхлого тумана мыслей. Отпуская собственные плечи, я чувствую, как вспыхивают боли от кровавых вмятин — память о том, с какой яростью я вцепилась в себя, пытаясь не раствориться. Четыре бесконечных года мы с Мэйси остаёмся пленницами мужчины, которого когда-то называли Бенни. Но теперь я знаю: этого имени никогда не существовало, оно было всего лишь обманчивой оболочкой, пустой жестяной маской, под которой скрывался настоящий зверь.

Он предпочитает, чтобы мы произносили его полное имя — Бенджамин, — будто в этих слогах заключена власть, заставляющая нас кланяться ему, как марионетки. Тот Бенни, с мягкими глазами и обманчивой улыбкой, никогда не садился в тот фургон. Мы сами шагнули в пасть чудовища, и оно захлопнуло нас в тени своей искажённой игры. Четыре года он превращает нас в кукол — в игрушки, к которым прикасается часто и жестоко, так, как играют только те, у кого внутри давно сгнила человечность.

Слёзы ушли вместе с остатками невинности — высохли, вытравленные страхом. Иногда лишь Мэйси начинает плакать тихими, разрушенными всхлипами, когда он особенно жесток или когда, уходя из её клетки, он заставляет её умолять, обещать быть «лучшей куколкой», понимая: голод — его любимый кнут.

Я бы предпочла умереть от голода, чем стать его идеальной игрушкой.

Он приучил нас к тому, что мольбы не имеют веса. Чем отчаяннее мы просим свободы, тем громче он расхаживает взад-вперёд, напевая свой детский стишок, словно безумный хранитель цирка, и тем внимательнее раскрашивает новые лица своим куклам. Так я училась молчать и думать: не умолять, а планировать; не бояться, а ждать; не умирать, а выживать — для себя и для неё.

Когда с лязгом закрывается дверь соседней клетки и Мэйси издаёт тонкий, дрожащий всхлип, в моём сердце появляется ещё одна трещина — невидимая, но навсегда.

Теперь моя очередь.

Он всегда заставляет меня слушать, как он ломает её тишину — его излюбленная пытка. Он наряжает её, красит, преобразует в идеальную фарфоровую куклу, но меня он оставляет голой, необтёсанной, дикаркой из его кошмаров. Он любит, что я шиплю и сопротивляюсь. Сломить — скучно, но укротить ярость — его извращённое развлечение.

Однажды он оступится. И я буду ждать, затаившись, как нож в темноте.

Под мерцающим холодным светом одинокой лампы его фигура появляется перед моей клеткой. На нём только выцветшие джинсы, сползшие на бедра, а по груди стекают дорожки пота; влажные волосы облепляют виски. И запах… медный, острый, тяжелый — запах крови моей маленькой сестры, въевшийся в его кожу. Я никогда не смогу его забыть. Только перебить — ароматом его собственной крови, когда он захлебнётся последним вздохом.

Этот человек, который создаёт кукол прямо за пределами наших клеток, — не человек. Он — уродливый осколок чего-то глубоко испорченного, такого, что даже отец никогда бы не смог представить, когда предупреждал нас о монстрах.

Я изучала его годами. Я знаю, как он ходит, как дышит, как пауза в его речи превращается в рычание. Знаю его привычки, его слабости, его внутренние тени. Я знаю его лучше, чем он знает себя.

И однажды я вцеплюсь в его слабое