Осень возмездия - Андреас Грубер

Сердце колотилось. Он задышал коротко, поверхностно. Медленно высунул голову из-за колонны. Откуда свет?

Полиция? Уже не первый день ведут — и довели сюда?

Он ждал, что сейчас рявкнет мегафон.

— Говорит полиция! Выходите на свет с поднятыми руками!

— С какой стати? Я ничего не сделал!

— Что вы делаете в такой час у реки?

— Гулял с собакой. Сорвалась с поводка.

— А женский труп у ваших ног?

— Прибило к берегу. Я вытащил его из воды.

— А что у вас на тросе?

— Не знаю.

— Минуту, мы сейчас подойдём. Не двигайтесь!

Только не снова. Никаких побочных жертв, как в Бухаресте, — он сам себе поклялся. Но иного пути нет. На дороге к большому замыслу следы должны быть убраны — все до единого.

— К телу же подвязан груз… Руки, чёрт возьми, держите над головой! Эй, что у вас в рукаве? Стоять! Осторожно, у него клинок в…

Стоп, снято!

Им его не взять. Никогда.

Он снова мельком взглянул на свет: тот плясал над водой, то поднимаясь, то опадая, и всякий раз вырывал из мрака пятачок под мостом.

Кто это, чёрт подери? Меня заметили? Не может быть. Он был осторожен и убедился, что хвоста нет. Но с какой же тогда стати луч раз за разом ложится на мост?

Тут блок, скрежетнув, соскользнул через край, с громким всплеском ушёл под воду и окатил тело брызгами. Трос дёрнул труп рывком — и всё же тот остался на берегу.

Он невольно задержал дыхание. Одним прыжком он мог преодолеть эти неполные два метра и сбросить тело в воду ногой, но прожектор отражался на поверхности и светил сюда не переставая.

Свет шёл с середины бассейна. Расстояния ночью обманчивы, но примерно в километре ниже по течению был Цеппелинский[4] мост. Значит, катер стоял где-то на трети этого пути — а возможно, и ближе.

Пока он отсиживался за опорой, подставка висела в воде, и нейлоновая верёвка под её тяжестью врезалась в мёртвую плоть.

Наконец свет погас. Он тотчас вышел из-за колонны — и в ту же секунду на катере зажглись огни в каюте. Он снова нырнул в тень опоры. Долетели голоса: ветер нёс их над водой.

Он осторожно вгляделся вниз по Эльстербассейну[5]. Прогулочный катер, чтоб его, — меньше чем в двухстах метрах. Голоса как будто мужской и женский.

Какого чёрта они делают на воде в такой час?

Они пытались завести мотор, но тот всякий раз глох, давясь жалким кашлем. Минуты тянулись, а он стоял под защитой темноты и дышал ровно. Над ним ворковали голуби — словно чуяли его присутствие.

Больше ни звука — только трос шаркал о каменный край берега.

Слишком долго. Тело надо столкнуть в воду как можно скорее.

Услышат ли с катера? Вряд ли. А если луч случайно снова мазнёт по мосту? Придётся рискнуть.

В этот миг огромная вспышка озарила всю воду, и он вздрогнул, отпрянул. Гроза подходила ближе, и раскаты следовали один за другим всё короче. Пока падали лишь редкие капли, но это ненадолго.

С каждой молнией, что выхватывала тело, как на подносе, он стискивал зубы.

С каким бы удовольствием он прикончил этих двоих. Свернул бы шею. Или загнал стилет[6] в горло.

Трос тёрся о камень, голуби ворковали, мотор астматически покашливал.

Надолго ли ещё хватит верёвки? Вот дрянь.

Он терпеть не мог ситуаций, которые было не удержать в руках и которые ускользали с каждой секундой. Ещё две минуты он простоял за опорой, не шелохнувшись, считая удары между вспышкой и громом.

…двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Дождавшись очередной молнии, едва снова сомкнулась тьма, он двумя быстрыми шагами подошёл к телу и пнул его в воду. Лёгкого толчка хватило. Труп рывком перевалился на бок.

В ту самую секунду, когда грянул гром, он с плеском ушёл вниз — на положенные два с половиной метра. Он был готов в любое мгновение оказаться в слепящем свете. Но ничего не случилось. Он быстро укрылся за опорой.

При следующей вспышке он увидел, как морщится вода и медленно расходятся, гаснут круги. Он выждал. Через пять минут те, на катере, наконец сдались. Огни на борту погасли. Вскоре всё стихло.

С тяжёлым раскатом грома хлынул дождь. Он поднял воротник пальто, вышел на открытое место и взбежал по откосу к машине.

Пора было возвращаться в гостиницу.

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 18

Пятница, 28 октября

Ранним утром Пуласки тихо прокрался в комнату дочери. Было прохладно. Окно стояло на проветривании, жалюзи постукивали на ветру. Микаэла перекрыла батарею, зарылась под одеяло и дышала глубоко и ровно. Успокоительное уложило её наповал.

Сам Пуласки уже позавтракал и облачился в рубашку, брюки и пиджак — оставалось лишь ехать в управление. На сложенную на стуле одежду Микаэлы он положил записку:

Обед в холодильнике. Вечером позвоню — до тех пор не выходите из квартиры. Пуласки

На всякий случай он пристроил рядом запасной ключ. Потом осторожно сдвинул с неё одеяло. В вырезе чёрной ночной сорочки виднелась верхняя часть груди. Он бережно взял медальон, щёлкнул замочком и вынул фотографию Даны. На тыльной стороне ладони он чувствовал её дыхание. Тихо защёлкнул створки, поправил одеяло и вышел из квартиры.

С фотографией Даны в кармане он направился к машине — и едва завидев её, всё понял: Арман его нашёл. «Шкода» кренилась набок, точно судно, давшее течь. Лак на боку был исцарапан, три шины — проколоты.

В десять утра Пуласки наконец переступил порог кабинета начальника отдела. Хорст Фукс сидел за столом и как раз заканчивал телефонный разговор. Рукава рубашки были закатаны, ладонь по-прежнему лежала на трубке.

Светлые усы Фукса топорщились во все стороны, словно наэлектризованные. Шеф снова был на взводе. Не лучшее время заводить разговор об убийстве Натали Суковой. Но Пуласки знал по опыту: лучшего и не будет, а часы тикают.

— Ну? — вздохнул Фукс.

Пуласки положил перед ним папку с отчётом о расследовании обстоятельств смерти и заявление о пропаже Даны Суковой, к которому приколол увеличенную цветную копию её фотографии из медальона.

— Коллеги ошиблись, — сказал он. — Натали жила не у этого Алекса. Тот — обыкновенный воришка. Она снимала угол в соседнем доме,