От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

возразила: – Ты же обещал молчать!.. Да ведь и перестройку кто возглавил? Тоже коммунистические лидеры! А упрекнут за измену идеалам – что за беда! Объяснение проще некуда: оказывается, они всегда были противниками диктатуры пролетариата и делали карьеры в ожидании момента, когда смогут говорить искренне. Я ничего не напутала, Димка?

Это было забавное зрелище. Обнажённые мужчина и женщина, беспорядочно расхаживая по комнате, горячо обсуждали суть мироустройства. Трудно было представить более экзотическую обстановку для столь возвышенных дебатов.

Наконец Ульяна остановилась и как бы подвела итог:

– Я не собираюсь судить-рядить, допустимо такое в политике или нет, приемлемо сие или же отвратительно. Мой вопрос в другой плоскости, и ставлю его в общем виде. Если в недрах компартии могли делать карьеру те, кто готовил её разгром, то почему в недрах перестроечных гонителей истины не могут произрастать могильщики тех, кто плюёт на истину? Ты меня понял?

Кедров вылупил глаза.

– Ты… Ты засланный казачок? Что у тебя на уме?

Она рассмеялась:

– Димка, ну о чём ты говоришь? Кто меня заслал, кто напутствовал? Я просто изливаю душу. – Воскликнула: – Никогда, ни с кем не была так откровенна, как с тобой! Сама с собой так не откровенничала. А ты мне душу словно штопором открыл. Это не я, не я, это Лев Толстой сказал. Понятия не имею, что дальше будет, планов ни малейших. Просто кричу о своём отношении к нынешней жизни. Димка, это так сладостно – полностью распахнуть душу, ни в чём себя не сдерживать, слов не подбирать. Стою перед тобой голая не только снаружи, но изнутри тоже, и знаешь… Боже, как это упоительно – сбросить шелуху условностей и притворства, быть самой собой, не опасаясь предательства! Теперь ты понял, как я тебя люблю, как тебе верю?

Дмитрий совсем оторопел. Он с прозрачной ясностью понял, что уже не отпустит от себя Ульяну, что судьба нечаянно наделила его встречей с незаурядной женщиной, с той единственной на белом свете, которая способна одарить его великим и редким счастьем большой любви. Да, с тем, что в обиходе принято называть «чуйствами», теперь всё предельно ясно, тут антимонии разводить незачем. Но именно это внезапное озарение тревогой сдавило душу: он не умеет, не может, он не создан для того, чтобы думать одно, а делать другое, он глуп, прямолинеен, примитивен – что угодно! – но её взгляд на жизнь для него неприемлем. Он человек «или – или». Совместимы ли они?

– Что ж, придётся и мне раздеться перед тобой догола…

– Между прочим, костюм Адама тебе идёт.

– Тут не до шуточек, Уля. Если я выбираю «быть», а иного в нынешней жизни мне, увы, не дано, ты сама об этом сказала, то служу делу верой, правдой и по совести. Для меня выбор – как религия, раздваиваться мыслями не умею. О чём, скажу искренне, порой сожалею. Потому что иногда мечусь мыслями, сам себе свободного хода не даю. Но таким меня мать родная да господь Бог сотворили, и ничего не поделаешь. – Горько выдохнул: – Мы с тобой по психотипу антиподы. Как быть, как жить? Греческая трагедия…

Ульяна радостно рассмеялась, бросилась ему на шею.

– Урра-а! Это то, что мне нужно, я тебя сразу угадала! Оставайся таким, какой есть, не двоись. Пойми, Димка, мы с тобой по-разному принимаем элитарную перестроечную кухню. Ту среду, в какой варюсь, я в душе ненавижу. Ненавижу эту демократическую стаю, эту сволочную новогазетчину, этих лицедеев, этих горбачёвских подвывальщиков, насквозь вижу их политические ужимки и прыжки, большевизм шиворот-навыворот. Замутить народ хотят. Элита предателей! Кроме карьерных чаяний, и нет ничего. Ты же понимаешь, они все на подкормке. Но работаю на них исправно. – Смешно поморщилась. – Вообще-то с ними не так просто, люди пёстрые, книжно-словесные, со следами интеллекта на лицах. Помню, Егор родил очередную идею по части умножения газетного тиража, но она не прошла юридическую экспертизу. Он и говорит: «Наймите других юристов». Ты всё понял? Чуть что не так, – отчаливай, не нужен. Вот я и приспособилась. Чем я хуже того же Егора Яковлева, который Ленина славил, премию за это отхватил?.. Вот и получается, что мы в оценках этой публики разнимся, но в одну сторону будем грести, дело делать общее, да на совесть. – Сказала слегка нараспев: – Быва-ают странные сближенья. И какое же это счастье – не таить искренние мысли в глубине сознания, а вот так, откровенно, не опасаясь, не стесняясь наготы душевной, говорить о них с близким человеком. Урра-а!

Вдруг отступилась и с наигранным возмущением воскликнула:

– Димка, да что же это такое? Мы с тобой с ума посходили. А ну-ка, в постель!

14

Кандидатскую диссертацию Мартын защитил давно. Под неумолчным напором своих замов, убеждавших, что учёная степень нужна не самому соискателю, – ни в коем случае не вам, Глеб Сергеевич! Упаси боже! – а для отпора чиновным и научным оппонентам, вечно вставляющим палки в колёса инженерному люду. Зудели так, что в ушах звенело, особенно на неформальных посиделках по случаю награждений или запуска в серию новых изделий. Ещё в 60-х Глеб сдался, но поставил условие: идеи и смыслы изложу сам, а текстовое оформление и прочие диссертационные прибамбасы, уж будьте добры, поручите, кому знаете.

В 70-х, когда остепеняться бросился высокочиновный люд и в моду вошла докторская, став плюсовым анкетным пунктом при назначении на должность, Мартына принялась обхаживать хитроумная министерская братия – степень нужна из престижных для отрасли видов. «Для красивых отчётов – понимал Глеб. – Вот у нас какие директора!» Уж как наседали, о диссертации и защите предлагали не беспокоиться, – учитываем, Глеб Сергеевич, вашу занятость, предоставьте решать этот вопрос нам. Но на сей раз он не дался, категорически пресёк пустые разговоры.

Нежелание лезть в доктора с чёрного хода было стойким. Много приходилось Мартынову общаться по ракетным делам с блестящими научными умами, и он не мог позволить себе опошлить учёное звание. В академических кругах был своим человеком, с президентом Академии, трижды Героем соцтруда Александровым, состоял в приятельских отношениях. Когда Анатолия Петровича удостоили Ленинской премии по военной науке и технике, был на скромном домашнем торжестве, в его коттедже – рядом с Курчатником, – где в прихожей гостей встречало чучело огромного страуса.

После завода Мартынов пришёл в Пилюгинский институт – системы управления ракетами – замом по внедрению. И в то воскресенье ждал в гости коллегу, зама по науке Краснопевцева. Леонид недавно вернулся из Воткинска и шепнул, что должен кое о чём рассказать, – не в кабинетной ауре.

По договорённости прибыл Краснопевцев с женой. Красивая, фигуристая, лицо – в изящной, неяркой «боевой раскраске», одета стильно, однако неброско. При знакомстве с лёгким укором в адрес