От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Академии наук, – категорически нельзя было предавать гласности. Для газет, противостоявших Горбачёву, институт цензуры формально ещё не был отменён, и его задействовали в полную силу. А для «Московских новостей», «Огонька» и других демократических изданий хватило телефонного намёка на важность глухого молчания.

Эта политическая извращённость транзитных лет с её вывертами и возродила самиздат. В столицах письмо ленинградских профессоров о научной нечистоплотности Заславской, а попросту – о шулерском вольте маститого академика, широко ходило по рукам, вызывая крайнее недоумение просвещённой публики.

Письмо начиналось оглушительно:

«Заславская о создании ею новой области знаний заявила в статье «О предмете экономической социологии», помещённой в издаваемом под её редакторством журнале «Экономика и прикладная социология». (Выпуск 1. 1984.) Эта статья, однако, вышла на пятнадцать лет позднее, чем аналогичная работа американского социолога проф. Н. Смелсера «Социология экономической жизни», опубликованная в книге «Американская социология». Эта книга была издана в США в 1968 году и переведена на русский язык в 1972 году… Идеи Смелсера в области социологии экономики были заимствованы Заславской без ссылки на работы Смелсера».

Авторы письма приводили данные, что в СССР социальное планирование, авторство которого присвоила себе Заславская, «на практике начиналось в Ленинграде». А в приложении на 14 страницах машинописного текста цитатами показывали, что «Заславская заимствует не только общую формальную методологическую установку, но и концепцию ролей как исходную для социологического анализа… Заславская сконструировала свою экономическую социологию из материалов одного источника – статьи, написанной Смелсером».

В научных кругах письмо ленинградских профессоров вызвало шок. Это был политический Чернобыль с высокой дозой консервативного облучения.

А вскоре досадливо сработало и старое русское правило «лиха беда начало». В самиздате всплыло письмо четырёх докторов философии, которые обвинили Заславскую, «сосредоточившую в своих руках руководство или членство во множестве учреждений, советов, редколлегий и т. д.», в неприятии критики и научном монополизме – это был прямой выпад против её цековских опекунов. Авторы письма по косточкам разбирали путаные, сомнительные цитаты из статей Татьяны Ивановны. Особенно досталось той, что из сборника «Иного не дано». Философы писали: «Заславская выводит за рамки активных сил перестройки десятки миллионов пенсионеров, а различным слоям крестьянства в её схеме места вообще не нашлось». В качестве примера грубого подавления альтернативных мнений приводилась судьба социолога-аграрника В.И. Староверова, которого Заславская третировала много лет. И, наконец, – вишенка на торте! – Великим постом титулованная учёная дама заявила, что необходимо немедля в 2–3 раза повысить цены на продовольствие. Шум после скандального академического требования поднялся до небес, и «17 февраля 1988 года по московской программе телевидения Заславская отказалась от своего предложения как несвоевременного, но необходимого в ближайшей перспективе, и следовательно, отстаивая ошибочную направленность своей рекомендации».

Имя академика Заславской становилось одиозным. Цековские стряпчие, которые со страстью мирволили Татьяне Ивановне, всполошились.

Главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев – в Учредительный совет газеты вместе с архитектором перестройки Яковлевым входила Заславская – понимал, что пришло время свистать всех наверх. И первым делом позвонил старому другу Борису Грушину:

– Боря, ситуация критическая. Ты в курсе, что происходит? Того и гляди, эта мышиная возня, профессорская клоунада вызовет такие аплодисменты, что мама не горюй. Дело табак. Ты же понимаешь, с чьего голоса они поют. Надо отбить нападки. Как сподвижник Татьяны Ивановны ты должен сказать своё громкое слово в её поддержку. К твоему мнению прислушаются. Ты у нас о двух головах. Только ты можешь с толком, с расстановкой просклонять этих умников по всем падежам. Ставлю твою статью в следующий номер.

Грушин молчал.

– Боря, ты понял? В следующий номер.

– Егор, ты же знаешь, я не люблю включаться в политические сюжеты, у меня есть работа на своём поле.

– Какие политические сюжеты? Началась травля выдающегося социолога, это вопрос нравственный. К тому же ты прекрасно знаешь, что Татьяна Ивановна у нас на пропагандистском спецобслуживании.

Но Борис не поддавался. У заядлого анекдотчика Грушина всегда был под рукой нужный случай.

– Слушай, мне вчера анекдотец рассказали, как раз в тему. У Мойши умерла горячо любимая жена, и он пришёл к рэбе посоветоваться, как ему теперь жить. Рэбе и говорит: это бывает, через год горечь утраты утихнет, вы утешитесь и вернётесь к нормальной жизни. Мойша отвечает: через год! Но что мне делать сегодня вечером? Егор, ты меня понял?

Анекдот был неоднозначный, с типично грушинской изнанкой. Похоже, Борис иносказательно и деликатно намекнул, что не слишком уж и переживает по поводу нападок на Заславскую.

Но Яковлев продолжал напирать. В ход пошла тяжёлая артиллерия:

– Чёрт побери! Мы не вправе допустить, чтобы эти гробы поваплённые опорочили Татьяну Ивановну. Всё не так просто. Как пить дать, эта красная профессура вчерашний день ищет. Боря, отведи на них душу! Я жду.

Грушин снова замолчал. Потом гмыкнул и твёрдо ответил:

– Егор, не жди, статьи не будет. До встречи.

С Заславской у Грушина было непросто.

В 1983 году, очухавшись после смерти Брежнева, на Старой площади засуетились по части заимствования на Западе «кусочка демократии»: Пленум ЦК, через опасливые закулисные сомнения, что называется, скрепя сердце, повелел создать чуждую для советской системы структуру под названием Всесоюзный Центр изучения общественного мнения. И Отдел науки ЦК принялся сколачивать рабочую группу для подготовки «бумаг» по щекотливой проблеме – наверху понимали, что массовые анонимные опросы, выявляющие глас народа, могут стать детонатором всеобщего недовольства.

Первой, как и следовало ожидать, всплыла кандидатура Бориса Грушина, которого в ЦК хорошо знали три отдела. Международники дважды посылали его в журнал «Проблемы мира и социализма», что само по себе говорило о полном доверии. Вдобавок Борис не затруднился так глубоко изучить пивную и банную культуру пражан, что между делом сочинил смешную книжонку под названием «Истина в пиве», которая весьма позабавила московских кураторов, – свой парень!

Иначе воспринимали Грушина в Агитпропе. Ещё в 70-х наделал шуму его знаменитый «Таганрогский проект», который через тысячи ответов на хитрые, тонкие вопросы позволял, как говорится, отличить голодных от голодающих и раскрыл такую шкалу народных ожиданий, что в ЦК поспешили поставить на нём гриф «ДСП» – для служебного пользования. В те же годы Грушин так энергично «полез» на телевидение, что до беседы с ним снизошёл тогдашний шеф ТВ Лапин. Борис Андреевич предложил ему новшество – систему оценки зрительских симпатий, в 80-х названную рейтингом передач. Результат беседы был, по оценке Грушина, восхитительный.

В ту пору властители дум, как самонадеянно именовала себя благополучная передовая интеллигенция, часто собирались на квартирах – не на кухнях, как в 60-е, в эпоху безмолвия, а именно на квартирах, – чтобы говорливо отвести душу в откровенном трёпе, а порой и безудержном зубоскальстве. И на одном из таких весёлых заседаний, после визита к Лапину, который он с юмором назвал «посиделками на электрическом стуле», Борис хохотливо