Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Доктору Мой было сорок три года два месяца, и хотя какие-то из ее органов состарились на два ее возраста, в швейцарском пансионе благородных девиц ее научили уделять особое внимание тем частям тела, которые на виду у других, — выглядела она прекрасно. Ее кожа была по-ханьски[130] белая и прозрачная, как нефрит, тонкие черты умного китайского лица, длинная, как на полотнах Модильяни, шея — все свидетельствовало о самом благородном происхождении. Для китаянок из народности теочью она была высока — почти шести футов — и умела пользоваться ростом, чтобы производить впечатление элегантности. Как и волосами: черные, длинные, густые, они струились волнами и, колеблясь при ходьбе, приковывали всеобщее внимание. Приближаясь, Мой поигрывала длинным ожерельем из крупного жемчуга. На ее шее в неглубокой впадине под кадыком красовалась черная бархатная лента с каким-то драгоценным камнем. Оранжево-красный, он сотней граней отражал свет. Я поклонился ей, как того требовало ее социальное положение, и взял протянутую мне для поцелуя руку.

— Рада снова вас видеть, Сончай. Мы, кажется, не встречались с того дня, как произошло глупое недоразумение между мной и вашей матерью.

— Вы потрясающе выглядите, — ответил я.

— Разве? Наверное, так и есть, хотя, боюсь, я поторопилась родиться лет на тридцать. Вы не представляете, какие в следующем десятилетии начнут выпускать лекарства. Любая девушка, у которой хватит ума начать принимать их достаточно рано, не станет старше двадцати двух лет. Удивительно, правда?

— Вы хотите сказать, они будут бессмертны?

Мой улыбнулась. Я успел забыть, как кривятся ее губы, когда ее демон являет себя.

— Еще лучше. Хочу сказать, они будут великолепно выглядеть в моем возрасте и даже старше. Представьте женщину, которая застыла на двадцати пяти годах, хотя умрет в восемьдесят. — Она махнула рукой в сторону орхидей и кованого балкона, откуда только что спустилась. — Все это прекрасно, но я устала. Скорее бы заканчивали ремонт в моем доме, не терпится туда переехать. Мне не хватает моей горничной. Я отправила ее на неделю к родителям, и теперь каждый день вынуждена звонить по всякому поводу. Она из той же деревни в Шаньтоу, что и я. Работала у меня всю жизнь, и я чувствую, что без нее меня только половина.

— Вы по-прежнему следите за последними достижениями в фармакологии?

Мы заказали чай с лепешками, но когда его подали, не знали, что с ним делать. Мой понюхала тончайший слой сливок и джема на лепешке, откусила и положила на блюдце. Мне же никогда не нравились всякие молочные изыски, а джем и прочие сладости я не ел уже лет десять. От лепешек у меня возникало чувство переполненности, хотя насыщения не наступало. Не удивляюсь, если люди, придумавшие этот обрекающий на малоподвижность декаданс, были самыми крупными перевозчиками наркотиков, каких только знал мир.

— Конечно, слежу, — ответила доктор Мой. — Если бы мне вернули лицензию, вы бы увидели, на что я способна.

Я понимал, что вопрос о ее лицензии рано или поздно всплывет.

— А вам не вернули? Ведь прошло столько лет.

— Нет. И это не имеет никакого отношения к обвинениям, предъявленным мне, настолько ничтожным, что о них никто не вспоминает, кроме полиции.

— Так почему не возвращают?

— Потому что копы вроде вас всем рассказывают, будто я убила двух своих мужей. Мы живем в тайском обществе, где человека уничтожает не закон, а слухи.

— Ах!

— Это так несправедливо. Вы же не понимаете: химия — наше будущее, и оно уже пришло. Для любого фармацевта с мозгами благо, что очень немногие понимают нашу готовность овладеть миром. — Мой подняла чашку с чаем таким отточенным жестом, что ее манеру тут же переняли две сидящие поблизости тайки.

— А вы не считаете, что наше внимание больше привлекают такие вещи, как нефть, экономические кризисы, проблемы с окружающей средой, со свежей водой и радикальный ислам?

— Химия — единственный способ разобраться с ними. В этом все дело. Больше пятидесяти процентов населения на Западе зависит от изменяющих сознание препаратов. Нам теперь известно, что любовь, война, деньги, окружающая среда, отношения, работа — лишь вопрос взаимодействия химических элементов. По большому счету блаженство — это дофамин,[131] а злость — дисбаланс в крови. Люди уже находятся во власти фармацевтической индустрии. Но мы, ученые, даже не знаем, как воспользоваться попавшей в наши руки властью. — Тема ее волновала, и, когда она поднимала чашку, ее длинные тонкие пальцы слегка дрожали.

«Интересно, — подумал я, — а какой химикат употребляет сейчас она?»

— Неужели вам не ясно, — воодушевилась Мой не на шутку, — в будущем нет никакой неопределенности. Если бы мне вернули лицензию, я могла бы его обуздать. Не пройдет и десяти лет, как простой человек лишится возможности смотреть вечерние новости без транквилизатора. И как только население в целом дорвется до какого-нибудь только что выпущенного суперпрепарата, мы получим сто процентов пристрастившихся к некоему соединению молекул, которым заправлять умеют лишь немногие. Наша власть станет абсолютной — это как обладать монополией на воздух.

У меня возникло ощущение, что Мой надеется, вдруг я сумею каким-то способом убедить власти вернуть ей лицензию. Я посмотрел ей прямо в глаза и пожал плечами.

— Хорошо, если за меня замолвит словечко главный коп. Требуется только сказать, что я не убивала мужей.

— Ни один коп ничего подобного не заявит. В лучшем случае можно утверждать, что не существует доказательств преступления.

— Вы можете убедить Викорна выразить это в письменном виде?

Я подумал: «Он не станет ничего писать ради того, чтобы раскрыть убийство, которое его нисколько не интересует».

— Спрошу, если вам угодно, — сказал я вслух и, чтобы отвлечь ее, добавил: — Какой поразительный камень, — и уставился на сверкающую на ее шее оранжево-красную драгоценность.

Мой, не зная, позволить ли мне сменить тему разговора, на мгновение дотронулась до украшения кончиком пальца.

— Это пад.

В ответ на мой недоуменный взгляд она объяснила:

— Падпарадша. Редкий вид сапфира.

— На вид очень дорогой.

— На него можно купить вот этот зал, — равнодушно и вяло обвела она рукой гостиничное крыло. — Но давайте не будем в это вдаваться. Я ношу его, чтобы позабавить себя. Здесь нет ни одного человека, на кого бы стоило производить впечатление.

Я рассматривал камень и думал: «Купить зал!»

Мой слишком горда, чтобы говорить неправду. А отель с его охраной, наверное, единственное место, где она могла спокойно носить свое украшение.

Она несколько мгновений не сводила с меня глаз, затем отвернулась.

— Так почему вы захотели со мной повидаться? Ваш маленький коллега кхун Сукум