Песнь лабиринта - Ника Элаф

* * *

Обсуждение операции по снятию отпечатков пальцев прошло скомкано. Марк никак не мог сосредоточиться: он смотрел на Мелати и просто задыхался от вины и тревоги. Говорил, отвечал на вопросы, высказывал предположения, но мыслями был не здесь – мысли все время крутились вокруг сталкера, фаты, опасности, угрожающей Алис.

Он думал о Мелати, о ее сестре Пати, об Одри, о том, что произошло со всеми этими женщинами, которые невольно оказались рядом, вышли на эту зловещую орбиту, его орбиту, и оказались уничтожены, сожраны вечно преследующей его тьмой.

Он смотрел на Алис, поверившую ему, и думал, как быстро и охотно ухватился за версию про сталкера. С каким облегчением связал все в одно дело, находя логику там, где хотел ее найти.Наш подозреваемый номер один. Но сам-то он по-прежнему был подозреваемым номер два! Отпечатки на таблетках и коробке с фатой, крошки табака на одежде Винсента еще ничего не доказывали. Кто-то мог прятаться в стороне, кто-то мог наблюдать и писать сценарий, готовить сцену и развешивать декорации, а вот стать главным героем…

Если бы он мог хоть что-то вспомнить достоверно и точно. Если бы был уверен хоть в чем-то. Видел бы в прошлом что-то реально случившееся, а не невнятную, словно нарезанную на куски, смесь из кошмаров и галлюцинаций, ложных воспоминаний и страхов. Но он не мог ни на что опереться, даже на самого себя, он только бессмысленно метался в этой тьме, то ли пытаясь найти и убить чудовище, то ли стремясь убежать от него. И каждый раз натыкался на собственное искаженное отражение в зеркале.

Наконец, обговорив все детали, они попрощались с Мелати. Алис ушла к себе в подсобку, Матье тоже отправился заниматься своими делами, а Марк принялся в одиночестве расхаживать по кабинету, не в силах усидеть на месте.

Если раньше еще удавалось прятаться от самого себя, то теперь это стало невозможно. Ставки слишком высоки. Тут было уже не чье-то предполагаемое исчезновение, не просто морок и болезненный сон, неясные подозрения, а вполне конкретная, осязаемая, даже имеющая физическое воплощение угроза. Угроза его девочке.

Надо вспомнить. Обдумать. Разобраться. Размотать этот клубок, не поддаваясь панике. Убрать иллюзии и страхи, найти истину – но как?

Взгляд упал на доску: Себастьян натянул на нее еще больше красных ниток, и Марк, остановившись, принялся разглядывать фотографии.

Череп. Боуман. Схрон и угнанный бульдозер. Сарай Эвы. Винсент, пожар, убийство в ущелье. Дневник Беатрис. План дома в лесу, на котором нет той самой постройки…

Все вдруг слилось перед глазами, и он словно увидел на доске свою собственную фотографию. Тянущиеся от нее красные подтеки крови: Пати, Одри, Винсент…

Алис.

Нет! Марк стукнул кулаком по стене. Нет, мать твою!

Не играть по его правилам – Алис права. Нарушить план чудовища. Убежать, выбраться, перепрыгнуть через стену, не дать этому неведомому «кому-то» навязывать свою волю. Но как, как он мог это сделать, если глухой, слепой и немой стоял посреди темного лабиринта в ощущении полной пустоты?

Ощущение. Это царапнуло его снова, дернулось где-то внутри: пустота, тишина. Бесчувствие. Да чтоб тебя!.. Опять дежавю. Что-то ускользающее, что было совсем рядом.

Марк снова взглянул на доску, рассматривая фотографии и надписи.

Погибшая Беатрис, возле которой вечно маячили двое, и кто из них убийца: Ксавье или Дюмортье? Кто исполнитель, а кто соучастник? Или режиссер?

Пропавшие Одри и Пати – та же история? Кто стоял рядом с ними? Кто здесь чудовище? Он сам или кто-то другой? И если это другой… Кто и как взрастил в нем монстра? Кто использовал его, Марка Деккера? Он всегда был таким, или кто-то сделал это с ним? Но зачем? И каким будет следующий ход того, неизвестного, что вечно прячется в тени? Невидимый, неслышимый…

Алис. Вот каким будет следующий ход. Это было слишком очевидно. Слишком ясно. Алис.

Нет, черт возьми! Нет!

Марк даже не знал, сколько прошло времени. Кажется, в кабинет заглянул Себастьян и сказал, что пойдет на обед, – он этого не слышал. Воздух как будто сгущался все сильнее, звенел, дрожал, как наэлектризованный, и Марк продолжал расхаживать по кабинету, метаться от стены к стене. На миг ему вдруг показалось, что за окном темно, – он вздрогнул, ощущая укол паники: зрение плыло, время от времени остро фокусируясь на отдельных предметах. Откуда-то из глубины поднималась и выплескивалась тьма, тьма клубилась в углах, не хватало воздуха. Вдох, вдох, вдох!

Только не снова! В таком состоянии он не сможет думать, не сможет помочь Алис!

Марк пытался цепляться за реальность. Заземлиться, выдохнуть. Нащупав в кармане нитку, накрутил на палец. Отчаянное, иррациональное желание тут же пойти в подсобку, проверить, убедиться, что с Алис все в порядке, боролось с такой же отчаянной нутряной, звериной уверенностью, что нельзя касаться ее сейчас. Подходить к ней, трогать, даже смотреть в ее сторону, словно так он мог оградить ее от самого себя. Спасти, вытолкнуть ее со своей зловещей орбиты, изменить этот заданный кем-то курс.

Он сам не понял, как вдруг замер посреди кабинета, а потом в один прыжок очутился у двери – та неожиданно распахнулась, и на пороге оказалась Алис.

– Я кое-что нашла!.. – Она запнулась и внимательно взглянула на него: – Марк, с тобой все в порядке?

– Нет, – ответил он, хватая ее в охапку. Стиснул сильно и тут же испугался, что сделал ей больно. Но она только обняла его за шею. Прижалась, уткнулась в него.

– Мне тоже страшно, – созналась Алис, судорожно выдыхая, словно немного расслабляясь в его объятьях. – Все это так запутанно, и… нет, хуже… просто жутко. Руки до сих пор дрожат. Не могла уже там без тебя, одна…

Неожиданно от одного этого признания ему вдруг стало легче. И оттого, что она была тут, рядом, теплая и живая, настоящая, его. Оттого, что она с ним это разделяла. Оттого, что пришла к нему сама. Что не стала прятать свои чувства, что не пыталась казаться при нем храброй, не пыталась ограждать его от собственных страхов. Марк чувствовал, как выдыхает вместе с ней и как от этого успокаивается, съеживается выплеснувшаяся было тьма, как возвращается четкая реальность. Алис тоже затихала, все так же прижимаясь к нему, вибрации волнения и тревоги постепенно сходили на нет. Горячее биение жизни вместо глухой пустоты. Тонкая