Искатель, 2006 №11 - Владимир Васильевич Гриньков

— Там же…

— ЗДЕСЬ, Мотин, я вижу, твоим зверикам привольно. А вот ТАМ, Мотин, может находиться то, что зверикам не нравится, понял? И мы это кое-что найдем и используем.

У Мотина неприятно засосало под ложечкой и так муторно сделалось… Как будто ноги уже увязли в болоте, увязли так, что не вытащишь и остается только ждать, пока темная холодная вода не поднимется по грудь, по горло, по макушку. Принес же черт этого Гошу — ну что не сиделось ему в звездно-полосатом раю?!

— Нам хоть веревку или еще что, — без энтузиазма пробормотал Мотин. — Ну чего мы так соваться-то будем…

— Мотин, не межуйся, разберемся, — строго сказал Гоша. Он понял, что спор выигран. Да и не спором это было — и так понятно, кто кого. Гоша широко зашагал в сторону обрыва, а Мотину ничего не оставалось, как забрать из Машины лопату с рюкзаком и броситься вослед.

Гошу он догнал уже у обрыва. Приятель стоял на краю, широко расставив ноги. Взгляд из-под кудлатых бровей был устремлен вдаль. Ни дать ни взять Петр Первый на стройке Петербурга: «Здесь будет город заложен…»

— Вон, — сказал Гоша, указывая на неровное пятнышко на противоположном бледно-оранжевом склоне. — Видишь? Самое оно: от края обрыва недалеко, метра полтора. Снизу не подберешься — стена крутая, да и высоко. Это хорошо: твои уродцы, я надеюсь, карабкаться не умеют?

— Вроде, нет… А мы с тобой что, человеки-пауки?

— А мы с тобой хомо сапиенсы — я, по крайней мере, точно. Хочешь, и ты присоединяйся. Так вот: снизу мы, естественно, не полезем, будем штурмовать сверху. Один держит веревку, второй лезет.

— Так нет же веревки.

— Правильно. — Гоша посмотрел на Мотина очень выразительно. — Но теперь она нужна. Значит, что?..

— Значит, понял.

— Правильно, убираемся, — сказал Гоша. — А насчет человечества и твоей персональной роли в его спасении я с тобой дома поговорю.

Но до дома он не выдержал. Едва Машину закачало, он снова насел на Мотина.

— Знаешь, — сказал он, — ты мне первый друг, Мотин, но я тебе все равно скажу: трусоват ты, Мотин. И всегда таким был. В институте тихушничал, в Штаты со мной не полетел, с Катькой этой… Только все это, Мотин, фигня. Ты мне вот что скажи: почему ты, имея в руках такую вещь, — он стукнул по обшивке, — ничего не сделал? Ровным счетом ничего? Ну почему ты такой трус, Мотин?

Мотин закусил губу. Он мог бы многое рассказать Гоше, он многое успел увидеть, пока мотался по векам, и Гоша, послушав, наверное, понял бы, наверняка понял, что ничего он, Мотин, сделать не мог, потому что миллионы людей не смогли, а он кто такой, чтобы менять судьбы мира? Но Мотин ничего не сказал, потому что Гоша прав, и нужно было биться лбом о стену и резать себя на куски — и все равно пытаться, пытаться. Только потому, что он ЗНАЛ.

— Ты сможешь попасть в то место и в то время, когда все это началось? — зло спросил Гоша.

Хуже того, что уже случилось, быть не могло. Поэтому Мотин не стал юлить — да у него бы и не вышло.

— Могу, — сказал он. — Только мне нужна дополнительная информация.

— Но проблем, — рубанул дланью Чапаев с берегов Потомака, — добудем! Аккумуляторов-то хватит взад-вперед мотаться?

— Главное, чтобы у меня нервов хватило мотаться, — пробормотал Мотин, отворачиваясь.

Все-таки паразит этот Гоша. Думает, что людям глаза открывает, благодетель. А Мотину и так давно тошно, потому что он-то про себя лучше всех знает. И про то, что в институте остался даже тогда, когда зарплата стала как у дворника, да и ту задерживали на три месяца — потому что именно тогда пошли первые успехи по формированию темпорального поля. И про то, что не поехал в Америку, хотя звали их обоих, а не только Гошу, — потому что патриотизм, может, и квасной, но был, был — и стыдно было бросать страну, которая вырастила тебя, как нерадивая мамка, плохо, но вырастила, выпустила в жизнь… А Катерина — тут и объяснять ничего не нужно. Люди как-то устраивались, уходили вперед, им уже не с руки было общаться с тихим Мотиным, и вокруг их семьи потихоньку становилось пусто, потому что новых-то знакомых не прибавлялось… И Катерина, видя это, в панике бросилась догонять тех, ушедших, чтобы рядом хоть кто-то остался. Вначале спуталась с Добромысловым из лаборатории (впрочем, к тому времени он стал Добромысловым из ЧП «Мысль» с окладом министерского уровня), а потом и совсем ушла к нему. И может быть, правильно сделала, потому что с Мотиным у нее не было никакой перспективы, ровным счетом никакой. Да много что было за душой — только зачем тыкать во все это, к чему?

6.

Этим вечером Мотин впервые за год изменил «горизонтальную» центровку Машины (вертикальной он называл движение по оси времени). Больших усилий это не потребовало: за прошедшие месяцы он истоптал всю местность вокруг карьера и мог даже без инструментов, на глаз, определить нужное расстояние. Покурив минут двадцать над вырванным из тетрадки листком, он потом сместил точку выхода Машины на двести тридцать метров к северу, то бишь к воронке. Гоши в это время на даче не было — он умчался в столицу и вернулся спустя четыре часа, уже в сумерках, на такси. Гоша привез из гостиницы свой ноутбук и увесистую сумку.

В сумке оказался крепкий синтетический трос, мощные компактные фонари, батареи, два универсальных складных ножа (кажется, они именуются бельгийскими или швейцарскими, Мотин точно не помнил). Еще — компас, несколько лазерных дисков с размашистыми надписями фломастером по-английски, две пары кроссовок, спортивные костюмы и еще что-то.

— Это ты по мусоркам можешь ходить в чем угодно, а на серьезное дело надо ходить в нормальной одежде, — пояснил Гоша, аккуратно пристраивая на спинку стула свои идеально отглаженные брюки — плечиков у Мотина не нашлось.

Мотину спортивный костюм был впору, только вот рукава коротковаты — но это вечная проблема: все, что ни покупал сам Мотин, тоже оказывалось или коротко в рукавах, или, напротив, широко в плечах — такая вот нестандартная фигура. Зато кроссовки пришлись впору, словно были сделаны на заказ. Мотин не стал ломаться и отказываться от обновок — знал, что Гоша прав. Да если бы даже и не был прав, все равно Гоша уговорил бы. Так что споры были пустой тратой времени, не более.