Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Я, отдавая должное его горячности, помолчал, а затем переменил тему.

— Не знал, что женщины участвуют в ритуалах такого рода сообществ.

— Как правило, не участвуют — по крайней мере в наше время. Но речь идет о тайской традиции. Тебе же известно, насколько мы консервативны, когда дело касается ритуалов. Задолго до того, как о Шаолиньском монастыре стали снимать кино, существовали обряды посвящения в древнюю тайну, уходившие корнями в эпоху до Периода воюющих царств.[153] До Будды, даже до Конфуция женщины служили жрицами и обладали огромной властью. Именно это старается возродить семья Мой из-за того, что у Мими не было братьев. Более ста лет ее родные оставались Головами драконов, Повелителями благовоний и Белыми веерами. В отличие от Гонконга в Таиланде эти посты не выборные, а наследуемые.

Я помолчал — наконец увидел мир глазами Сукума.

— Послушай, детектив, ты больше не обязан мне помогать. Я все понимаю. Сегодня ты сильно рисковал, и я это ценю. У меня нет права ни о чем тебя просить. Но сам я должен довести расследование до конца. Это моя обязанность. Ответь на один вопрос: то, другое самоубийство японского ювелира Сузуки — оно ведь связано с нашим делом?

Сукум возмущенно на меня посмотрел, открыл окно и тихо, по-волчьи, завыл в ночь.

Глава 40

Мне требовался простор дхармы, поэтому я несся на мототакси в монастырь Рачананда.

У входа за двадцать бат купил следующий набор: одну свечу, один бутон лотоса, четыре квадратика золотой фольги и пучок палочек благовоний. Затем выключил мобильный телефон. Воскурить благовония — нелегкая задача, потому что огонь разгорается не сразу. Но в монастыре Рачананда для этого постоянно горят масляные лампы. Я встал в очередь за двумя женщинами среднего возраста и юношей, зажег палочки, снял обувь, вошел в храм, держа палочки высоко у лба, трижды поклонился загадочному Будде на возвышении, воткнул благовония в песок в яме в глубине храма, положил бутон лотоса на блюдо, подошел к Будде и трижды упал ниц. Ритуал окончен; я сел в позе полулотоса у колонны и приступил к более неотложному делу — медитации.

До того как познакомился с Тиецином и его дисковой пилой, потребовалось бы полчаса или вдвое больше, чтобы успокоить ум и привести его в состояние, когда возможна истинная медитация. Теперь это отняло меньше десяти минут. Разум еще гудел от событий дня, а в подсознании уже проснулся аппетит — нет, безнадежная, отчаянная потребность вырваться из этой действительности.

До атаки пилы я думал о толстяке Фрэнке Чарлзе, Таре, Пичае и множестве не важных мелких вещей. И вдруг почувствовал, будто предстал пред ликом смерти. Все стало не важным, кроме того неуловимого, чему Будда не советовал даже пытаться дать имя. Страх смерти не идет ни в какое сравнение со страхом перед тем, что будет после нее, если вы в это верите. Реальность трансцендентного в своей бесконечности и сокрушительном разнообразии заставляет сжиматься синапсы,[154] стонать сердца, испепеляет сознание. Другими словами, колесо-нож всегда с нами. Оно может принимать вид гигантского, наводящего ужас ротора или маскироваться под микроскопическое насекомое, которое превращается в металлическое, стоит ему попасть в кровеносную систему. И начинает тут же размножаться в арифметической прогрессии, что сейчас и делает.

Я закрыл глаза и ощутил, что весь храм наполнен пилами Тиецина и каждая неумолимо метит в меня.

— Да-да, — забормотал я как ненормальный. — Рвите меня, любой ценой освободите из этого зыбучего песка, который только ненормальный может назвать жизнью… Где ты, Пичай?

Это был почти эпилептический припадок: я продолжал сидеть, а изнервничавшееся тело корчилось, будто в оргазме, пока тысячу лет правившая миром сила не растворилась под властью Будды и я хотя бы на несколько мгновений испытал чувство покоя.

Очищенный, духовно выжатый, но воспаривши, словно воздушный змей, я снова в седле мототакси. Пока мы стояли у светофора, вспомнил, что нужно включить телефон. И тут же последовала серия сигналов, укоряющих за мое радиомолчание. Текст сообщения был таков:

«Свяжись со мной по скайпу».

Отточенный годами опыт позволил набрать ответ одной рукой:

«Через десять минут».

— Подделка, — решительно заявила агент ФБР.

Я видел ее на своем мониторе, хотя картинка дергалась, была смазана, да и цвета не позволяли оценить Кимберли по достоинству. В последнее время она чаще всего была огненно-рыжей. После упорных тренировок ее щеки ввалились. Она выглядела бы типичным сержантом полевого лагеря, если бы не левая рука в лубке. Кимберли перемещалась на экране из стороны в сторону, словно уворачивалась от удара.

— Что именно? — спросил я.

— Концовка фильма.

Несколько секунд я смотрел на нее, стараясь понять, не ослышался ли.

— Как?

— Я говорю о фильме, который ты мне прислал. Кино, предположительно запечатлевшее самоубийство Фрэнка Чарлза, знаменитого голливудского режиссера. Концовка сфабрикована.

Мое сознание не сразу пришло в порядок.

— Сфабрикована? У тебя есть возможность это утверждать по цифровой копии? Подтвердили ваши специалисты?

— Да, подтвердили. Но тут не надо быть специалистом. Требуется только аппарат, позволяющий просматривать каждый кадр со сверхмедленной скоростью. Можешь даже испытать на своем DVD-проигрывателе. При медленном воспроизведении заметно, что пила режет спрятанный в волосах тюбик цвета кожи. Как только лезвие проделывает отверстие, оттуда вырывается кетчуп, отчего возникает впечатление подлинной хирургической операции. Но если бы пила по-настоящему резала кость, это заняло бы гораздо больше времени. Я разговаривала со специалистом по трюкам в кино. Она посмотрела ленту и сказала, что это опасный и необычный прием — пила могла легко повредить кожу, и тогда бы последовал гражданский иск и даже, не исключено, уголовное преследование. Здесь так не делают. Но это прием для большого кинематографа.

— А все остальное? Нам же показали внутренность черепа.

— Ну, это самая легкая часть. Вопрос фотомонтажа и кропотливая работа с пластмассовыми моделями.

— Но… — лопотал я, — у нас есть тело. И жертва погибла именно так, как показано в фильме: череп распилен, часть мозга выедена, везде настоящая кровь, и кто-то выпустил ему кишки. Убийство не поддельное, а настоящее.

— Дорогой, я и не утверждаю, что убийство не настоящее. Речь только о фильме.

Мы оба долго молчали.

— Вау! — наконец не выдержал я.

— Согласна. Вот именно — вау! Завидую, какое потрясающее дело! Это единственное, над чем ты сейчас работаешь?

— Нет. — Я проглотил чувство вины, словно кислый ком во рту. — Одновременно делаю кое-что для Викорна.

Кимберли достаточно сообразительна, чтобы понять намек. И в ее «ах!» я