Изола - Аллегра Гудман

На рассвете я встала с кровати и оделась, тихо выбралась на палубу, а потом, поплотнее запахнув плащ, залезла на квартердек, чтобы полюбоваться океаном.

На смену караульному, следившему за морем ночью, заступил утренний дозорный; небо окрасилось розовым. Но не я одна любовалась этой красотой: у бортика стоял секретарь.

– Что вы тут делаете? – бездумно спросила я.

Он вздрогнул от неожиданности, потом учтиво мне поклонился и отступил на пару шагов, чтобы я могла встать рядом.

– Да так, не спится.

На спокойные воды лился бледный утренний свет. Рядом плыли наши корабли-спутники, а за ними раскинулось бескрайнее море.

Несколько минут мы молча наблюдали за волнами, стоя бок о бок, как когда‐то перед картой моего опекуна.

– Моряки болтают о чудищах, – сказала я наконец, – а я никогда прежде не видела такой пустоты.

– Море совсем не пустое, – возразил мой собеседник. – Говорят, в океане ничуть не меньше обитателей, чем на суше.

– Вы в это верите?

– Я верю в равновесие.

– А в Провидение верите? – спросила я. – Вы согласны с тем, что мы оказались на палубе этого корабля по Господней воле? Что все происходит по Его замыслу?

– В Провидение я верю, но не всегда его понимаю, – признался юноша.

– Вашему начальнику не понравились бы такие рассуждения.

– Он слишком многого ожидает.

– От вас?

– От всех.

Я повернулась к собеседнику.

– Вы знали, что опекун увезет меня с собой.

– Да, но не мог прямо вам об этом рассказать.

– Не могли или не хотели?

Взгляд секретаря омрачился тревогой.

– Был не вправе, – наконец ответил он.

– Так вот что вас больше всего волновало!

– Мои слова все равно ничего бы не изменили, – упрямо возразил секретарь.

– Какой же вы грубиян! – выпалила я.

– В каком это смысле?

– Вечно всё в лоб говорите!

– Неужели? – с тенью улыбки спросил он.

– Еще эти ваши нескончаемые вопросы!

– По-вашему, неправильно их задавать?

– Скорее невежливо.

– Простите меня, – попросил он, заглянув мне в глаза.

– Вы как‐то обмолвились, что подчиняетесь своему начальнику, но только не умом и сердцем.

– Да.

– Зачем вы мне это сказали?

– Хотел объясниться. Ответить честно.

– Почему вы так мне доверились?

– Потому что люблю вас, хотя мне нечего вам подарить – кроме искренности.

– Любите?! – переспросила я и отступила. Нет, так нельзя. Он же слуга. Какая уж тут любовь?

– Восхищаюсь вами, – исправился он.

Но я его уже толком не слушала. Секретарь принадлежал своему хозяину, как, впрочем, и я. Минуты, когда помощник опекуна на меня смотрел, когда мягко заговаривал со мной, брал меня под руку и открывал мне душу, были и сладостны, и опасны – настолько, что я и сама не отдавала себе в этом отчета. Любовь – да и восхищение – стоило держать в секрете.

– Больше не говорите, что любите меня, – потребовала я.

– Вы правы, не стоило. Но я не смог сдержаться.

– Но как тогда…

– Тсс.

На главную палубу, расположенную под нами, вышел капитан. Секретарь отвернулся, а я поспешила вниз по лестнице, к Дамьен. Та уже встала, оделась и села с шитьем за стол моего опекуна. Мне она не сказала ни слова. Я устроилась рядом с книгой и принялась рассеянно ее листать, скользя по славословиям и молитвам невидящим взглядом.

Сперва секретарь объявил, что не любит своего хозяина, а теперь заговорил о любви ко мне. До чего безумное признание! Неужели он и правда меня любит? Или до того ненавидит Роберваля, что решил поиграть со мной, как с игрушкой? Приударить за мной значило предать хозяина, поставить под сомнение его авторитет. Но в речах секретаря вовсе не чувствовалось мстительной злобы, да и льстить мне он, кажется, не пытался. Да, его откровения были беспечны, но тон – спокоен и взвешен.

В тот вечер за ужином я не смела поднять глаз на секретаря и сидела опустив голову, пока судовое начальство обсуждало, не присоединиться ли к Картье и колонии, которую он основал.

– Поглядим, что там за золотые жилы он нашел в Сагинее, – сказал Роберваль.

– Если вообще нашел, – заметил штурман в своей осторожной манере.

– Плохой из Жака Картье дипломат, – продолжал мой опекун. – Он разозлил воинов-дикарей, а мы поступим мудрее: возьмем с собой местных, когда отправимся в глубь материка.

– Вы не боитесь, что они нас предадут, если мы их пустим на борт? – спросил капитан.

– Нас все равно больше, – возразил Роберваль. – Да и запугать туземцев можно в два счета. Они же ни разу не плавали на таких больших кораблях, как наш, и не видели столько ружей и пушек.

– Вы тоже многого пока не видывали, – спокойно напомнил штурман.

Роберваля обидели его слова.

– Думаешь, это меня пугает? – гневно спросил он.

– Нет-нет, что вы, – пошел на попятную Жан Альфонс.

Капитан поспешил направить разговор в более безопасное русло.

– На канадских землях обитают диковинные существа, я их сам видел. Бегемоты весом под две сотни фунтов, если не больше; клыки у них длинные-длинные, фута в три, а шкура такая толстая, что копьем не пробить.

– Значит, будем в них стрелять из пушек, – определил опекун.

– Если сейчас подходящий сезон для охоты на этих зверей, – протянул капитан.

– И как же вы заранее просчитаете, подходящий он или нет? – с усмешкой спросил Роберваль.

– Через пять недель всё увидим своими глазами, – поспешил вмешаться штурман.

Пять недель. Секретарь вскинул глаза, но ничего не сказал. В этом мы с ним были похожи: вмешиваться в разговоры за опекунским столом мы не могли.

– Если ветер не ослабеет, – заметил капитан.

– Полагаю, этого не случится, – сказал штурман.

– Как по-вашему, завершим ли мы плавание за восемь недель? Каковы ваши ставки? – спросил Роберваль.

– Ставок я делать не буду, – твердо сказал Жан Альфонс.

– Вы сомневаетесь.

– Нет. Просто не люблю азартные игры, – холодно осадил его штурман.

– Что ж, тогда пусть будет музыка, – объявил опекун.

Секретарь скользнул за шторку, которой была занавешена его койка, и достал свой инструмент. Из-под его пальцев полилась легкая, воздушная, беззаботная мелодия, но взгляд так и остался серьезным и вопрошающим. Мне вдруг захотелось, чтобы мы снова остались наедине и закончили начатый разговор. Чтобы юноша снова признался мне в любви, не боясь, что я отругаю его за это. Его слова действовали на меня удивительным образом: погружали в грезы наяву, смущали, притягивали. Они одновременно и пугали меня, и наполняли радостью – такой, что я даже переставала понимать, когда стоит всерьез их обдумать, а когда пропустить мимо ушей. Юноша, привыкший восхищаться мной издалека, поработил мое воображение. Его музыка звенела, точно серебряный колокольчик. А взгляд был направлен лишь