Изола - Аллегра Гудман

осторожно его заострил. «Кто тебя этому научил?» – удивился управляющий, когда я вернул ему перо. «Мой отец», – ответил я. «А писать умеешь?» – спросил он. «Да, господин», – подтвердил я. Тогда он раскрыл счетную книгу на самой последней странице и велел показать.

Секретарь снова затих, уловив чужие голоса.

– Вам лучше уйти, – сказал он.

Но я пропустила эти слова мимо ушей.

– Распорядитель попросил показать, что вы умеете. Что было дальше?

– Он сказал: «Напиши “Отче наш”». Я боялся заляпать страницу чернилами, но управляющему понравилось, что у меня получилось. «Хорошо пишешь, даже слишком – для попрошайки‐то» – так он сказал.

– Что, прямо так и сказал?

– Да, но добродушно. А потом велел подняться к нему и пообещал, что даст мне кое-что переписать. В те времена секретарь у вашего опекуна был другой, а меня назначили его помощником. Я очинял перья, готовил чернила, выписывал чеки, но самое главное – поселился в доме Роберваля. А когда прежний секретарь оставил службу, я занял его место. Я переписывал письма хозяина и вел его счетные книги. Старался, чтобы получалось как можно красивее, и в итоге заслужил благосклонность Роберваля. Он купил мне одежду, сапоги, перчатки. Позволил сидеть с ним за одним столом и стал брать с собой в Перигор.

– Там вы меня и увидели.

– Да, вы в тот день были в платье оливкового цвета. И на пальце у вас было кольцо, большое не по размеру. Мой хозяин тогда взял его, чтобы рассмотреть на свету.

– Неужели вы все это помните?

– Я сразу вас полюбил. Я любил вас, когда вы были еще совсем крохой и когда подросли и осмелели. Когда просили у Роберваля денег и когда поймали кошелек, который он вам кинул.

– Всё‐то вы подмечали… – прошептала я.

– Я любил вас и когда вы приехали в город и получили от моего хозяина сборник псалмов в подарок, и когда показывали мне письмо с благодарностями, написанное ему. И когда вы играли на верджинеле у себя в комнатке наверху. И когда замыслили побег, а хозяин прочел ваше письмо и рассмеялся.

– Что? Он правда над ним смеялся?

– И когда мы с вами стояли у карты, в моем сердце пылала любовь к вам. Стоило мне услышать вашу музыку, как я представлял вас.

Я коснулась его руки.

– Расскажите, что именно вам представлялось.

– Ступайте, – шепнул Огюст, но сам не двинулся с места.

Его пальцы пробежались по моим, и я словно бы вдруг пробудилась ото сна. По всему телу разлился живительный жар.

– Скорее идите к себе, – поторопил меня молодой человек. – А то вас хватятся.

Когда я наконец спустилась, Дамьен уже сидела за столом, за которым мы обычно ели. Судя по виду, няне не терпелось о чем‐то со мной поговорить, но я тут же юркнула в нашу каюту и, закрыв за собой дверь, упала на кровать. Пышные юбки и рукава взметнулись ввысь, точно крылья.

Глава 18

В душе моей начались перемены. Да, я по-прежнему зависела от переменчивого настроения опекуна, вынуждена была его слушаться, что бы он ни сказал, и не смела ему перечить, если он устраивал мне допросы. Я поневоле оставалась пассажиркой его корабля, но мое сердце понемногу меняло курс.

Не то чтобы разум у меня вдруг помутился от жажды бунта или отмщения. Я сохраняла здравость рассудка и твердо помнила все, чему меня учили. Одно свидание неизбежно закончится другим, а там уже и в грех впасть недолго – примерно так говорилось в книге о том, как должна себя вести благородная девушка. А вот книг о том, как путешествовать по морям, мне читать не доводилось. Все мое образование касалось жизни на суше, а не на борту корабля. Из всех усвоенных мною уроков тут пригодился только один: стоит только начать, и уже не остановишься. После того, как я выслушала всю историю секретаря, мне еще больше захотелось новой встречи с ним.

Увы, следующие два дня Дамьен нездоровилось, и я не могла ее оставить. Летний зной донимал всех нас, да еще и ветер совсем стих. Наши корабли легонько покачивались на неподвижной воде под палящим солнцем и почти не продвигались вперед.

Матросы и пассажиры переругивались, ссорились от скуки и много играли в карты: каждый вечер кто‐нибудь непременно проигрывал целое состояние. Один раз трое моряков вскрыли бочки с элем и так напились, что на ногах стоять не могли. Опекун приказал их высечь. Бедолаги всхлипывали и кричали от боли, а когда порка закончилась, так и остались лежать на палубе, истекая кровью. Товарищи обходили их, но только не мой опекун: он без зазрения совести пинал наказанных, мешающих ему пройти.

– С дороги, – ругался он на избитых матросов. Роберваль злился из-за того, что мы попусту теряли время. Ни о каких диковинных бивнях он больше не разглагольствовал.

В тот вечер он с укором сказал Жану Альфонсу:

– Вы ошиблись. За восемь недель нам не доплыть.

– Все зависит от ветра, – пожал плечами штурман.

– Вот только ветер – ненадежный товарищ, на него невозможно положиться, – процедил опекун.

– Посмотрим, – сказал Жан Альфонс.

– Не смейте говорить со мной в таком тоне, – рявкнул Роберваль.

Штурман промолчал. Спорить с командиром он не мог, но и умасливать его не желал.

– Сыграй нам гальярду, – приказал Роберваль секретарю.

Огюст тут же встал, чтобы достать свой инструмент. Развернув цистру, он пробежался пальцами по струнам и подкрутил колки. Я наблюдала за ним украдкой, но, когда он начал играть, осмелела и подняла глаза. Каюту наполнила ритмичная и вместе с тем задумчивая мелодия.

– Что скажешь? – неожиданно спросил меня опекун.

– О чем, простите? – рассеянно переспросила я, поскольку не ожидала, что он со мной заговорит.

– Ну ты же слушаешь музыку? – уточнил опекун.

– Да.

– И что же ты слышишь?

Мелодия замедлилась. Секретарь внимательно наблюдал за нашим разговором.

– Играй дальше, – приказал ему Роберваль.

Юноша склонился над своим инструментом и начал гальярду заново. Пальцы ловко бегали по струнам, и каждая нотка получалась звонкой и точной.

– А сейчас что скажешь? – снова спросил меня Роберваль.

– Как я могу судить? Мне не хватает знаний, – пробормотала я.

Очень хотелось сбежать, но это было невозможно. Роберваль придвинул свой стул поближе к моему и продолжил тихо-тихо, чтобы слышала я одна:

– Хорошо он играет?

– Да, но у вас выходит лучше.

Опекун нахмурился: слишком уж быстро я ответила, слишком напуганным был мой голос.

– А как Господь поступает с льстецами?

– Это вовсе не лесть.

– Какое наказание их ждет?

– Им отрежут языки.

– А что написано в псалмах? Как