Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

Между тем алчный взгляд Воронца смотрел уже на Гусиное озеро. Его водная гладь в половину квадратного километра отличалась редкой неказистостью. Лишь с западной стороны имелся твёрдый, переходящий в подножие сопки берег. С остальных сторон, в том числе и со стороны Сафари, озеро окружали заболоченный луг и стена камышей. Но это ли преграда для гусеничного экскаватора и шести симеонских самосвалов? Пока экскаватор по чуть-чуть копал первый дренажный канал, самосвалы вовсю атаковали топкий луг и камыши, насыпая метровую дамбу из камней и песка.

— Неужели ты думаешь, что кто-нибудь захочет ставить палатки в этом болоте? — удивлялся Пашке барчук.

— Ещё и не оттащить будет, — отвечал ему главный командор.

Как только двухсотметровая дамба достигла чистой воды, Шестижен переправил туда два сварных железных понтона и соорудил на них широкий настил, получился плот-катамаран, на котором можно было медленно, но верно передвигаться по всему озеру.

— Ну и чего мне смотреть там на эти камыши? — продолжал своё удивление Аполлоныч.

Пашка только снисходительно ухмылялся его неразумию.

Прошёл ещё месяц, и побывавший на озере Чухнов изумлённо ахнул — там красовались два маленьких, свеженасыпанных с катамарана островка. Уже к осени на них высадили несколько десятков деревьев и кустов: если природа не удосужилась обеспечить саму себя красотой, то помочь ей должны были сафарийцы.

Увеличившийся масштаб и разнообразие работ диктовали свои законы. Все мужчины-галерники теперь регулярно превращались в дежурных шерифов, чтобы сохранить на своей территории привычный порядок, ибо с прибытием четырёх студенческих отрядов (четвёртый специально был навербован в Хабаровске) ночующее население Сафари вместе с туристами-палаточниками превысило четыреста человек. Перед такой массой потенциальных нарушителей стушевался даже Адольф, отказавшись от своего главного шерифства, — был слишком горяч и злопамятен.

— Я их всех скоро калечить начну, — грозился он.

Поэтому бразды сафарийского правопорядка полностью перешли в мои руки. Наш Дэн Сяопин столько твердил мне о Сафари как о самостоятельном греческом полисе со всеми его государственными причиндалами, что я окончательно уверовал в это и вместе со стационарной бригадой легионеров-охранников принялся создавать тайную полицию и внешнюю разведку, чтобы всё было как у людей. Более того, после инцидента с Муней я вдруг ясно и отчётливо понял, как именно должен ими заниматься. Развивать силы безопасности не в сторону защиты Сафари от внешнего мира с плохими дядями и тётями, а этот внешний мир всячески оберегать от Сафари и лично от Пашки Воронцова.

Бригада легионеров набралась быстро. Несколько отслуживших своё афганцев, морячков, пограничников, которым зазорно было становиться в один испытательный строй с бичами и женатиками, с удовольствием согласились на лошадь с седлом и возможность не выходить из приобретённых в армии физических кондиций. Что я им немедленно и предоставил, отправив отрабатывать приёмы легионерского боя в «Горный Робинзон».

С тайной полицией тоже вышло не слишком сложно. Видимо, это свойство любых больших коллективов — всегда найдётся пара-тройка людей, желающих совершенно добровольно сообщать всё, что кто-то негативное сказал или сделал. Оставалось их доносительные порывы лишь систематизировать и как следует засекретить. Испытывал ли я при этом какие-либо угрызения совести? Да ни малейших! Во-первых, кто сказал, что узнавать чужие тайны — это плохо? Хочешь сберечь свои секреты — береги их, но никак не злись на того, кто проник в них. Во-вторых, тайный сыск — это нервная система любого многолюдного человеческого организма, чтобы своевременно сигнализировать о его малейшем внутреннем сбое. В-третьих, изъяв крикливую оппозицию из галерного обихода, мы тем более обязаны были иметь информацию о настроениях в своих низах.

Труднее получилось с внешней разведкой. Я долго даже не представлял, как подступиться к ней, пока однажды меня не осенило: все взятки, выплачиваемые Сафари на сторону, рассматривать в качестве денежных кредитов этим взяточникам, которые они с процентами рано или поздно обязательно должны нам вернуть, но о чём им пока не обязательно сообщать. То есть вот они, будущие объекты сафарийского шантажа!

— Ну ты и гусь! — восхитились моим ноу-хау командоры. И взяткодательство из преступления превратилось в Сафари в своего рода подковёрный спорт: кому, сколько и за что? Так же как на галерных сексотов, я завёл на эту публику специальные досье с самой подробной информацией. А так как взяткополучателями у нас было практически всё окружающее чиновничество, то и разведданные получались именно те, что надо. Насчёт сбора дополнительных улик тоже без проблем: кто ж любит своё начальство?! Порой одной коробки конфет секретарше хватало, чтобы узнать, какую квартиру её босс выбил для своего племянника или где ночевал вчера, надравшись как последняя свинья.

Но всё это ещё предстояло как следует раскрутить, а пока в разгар третьего купального сезона под моим началом было всего три парных конных шерифских разъезда из ретивых, но неловких мужиков, которые больше думали, как им не свалиться с лошади, чем вглядывались по сторонам. Объезжая вокруг Заячьей сопки палаточные бивуаки, они делали вежливые замечания расшалившимся отдыхающим. Когда замечания не помогали, мы уже сводным шестиголовым отрядом подъезжали к конкретному стойбищу и предлагали свои услуги по перемещению их палаток за Сафарийский ручей. Если компания нарушителей была слишком боевой, брали пару ротвейлеров из собачьего питомника Адольфа, и тогда любой вопрос о сопротивлении снимался сам собой.

Отступить нам пришлось лишь однажды — когда с танцплощадки набежало защитить своих соседей человек тридцать других палаточников. Заливались в истерике ротвейлеры, нервно всхрапывали кони, тревожно подрагивали шерифы, и мне не оставалось ничего другого, как дать команду ретироваться под торжествующее улюлюканье раздухарившихся выпивох. Возле Галеры нас ждала вторая порция хулы уже от сафарийцев-неофитов, жаждавших хорошего рукоприкладства. Лишь старая гвардия опытно усмехалась и успокаивала вспыльчивость молодых.

— Сам справишься? — только и спросил у меня Пашка.

Ну да, его заточки мне как раз в помощники и не хватало…

После ужина я мобилизовал всех мужиков своего командорства, добавил к ним в качестве шефской помощи пяток владивостокских качков, всем по минутам расписал их задачу, и в чудное полнолуние мы крадучись двинулись на вылазку. Выхватывали из палаток сонных бузотёров и, ни слова не говоря, засовывали в картофельные мешки, вместе со шмотками грузили на телеги и квадратно-гнездовым способом, чтобы тем невозможно было быстро самоорганизоваться, развозили и рассеивали за пределами Сафари.

И надо было такому случиться, что среди перемещённых лиц оказался некто Рыкин, аккуратный самолюбивый мальчик, бывший крупным комсомольским функционером, который не на словах, а на деле решил нас за картофельный мешок капитально изничтожить. Для этого ему,