Карамболь - Александр Игоревич Ольшанский

Семейство Паркеров, судя по всему, твердо решило присоединиться к первой категории.

Вернувшись с курорта в Брайтоне, где они наслаждались морским воздухом и иллюзорным спокойствием, Ричард и Алисия Пирс были встречены на пороге своего дома новостью, которая повисла в осеннем воздухе, словно пар от чайника. Новость эта была пришпилена к парадной двери второй половины дуплекса в виде аккуратной, отпечатанной типографским способом таблички с лаконичной и безжалостной надписью: «Продается. Обращайтесь в агентство «Сазерленд и сын», Беркли-сквер».

Мистер Пирс, человек, чей ум привык иметь дело с неумолимыми законами физики и расчетами стальных конструкций, зачем-то снял табличку с таким видом, будто обнаружил погрешность в чертеже. Миссис Пирс, чья душа была куда более восприимчива к подобным житейским бурям, ахнула и, не снимая пальто, ринулась в гостиную, дабы обсудить это потрясающее известие с единственно доступной в данный момент аудиторией – собственным сыном.

Фердинанд как раз пытался заставить себя читать монографию по энтомологии, но его мысли, подобно назойливым мухам, кружили вокруг событий минувших недель. Он сидел в кресле у камина, в котором пока еще холодно и зябко потрескивали лишь первые, экспериментальные поленья, и вздрогнул, когда в комнату ворвалась его мать.

– Ферди, дорогой мой, ты видел? Ты видел эту… эту афишу их бегства? – воскликнула она, срывая с головы изящную шляпку с пером. – Паркеры! Они сбегают! Продают дом и сбегают!

Вслед за ней в гостиную с обычной своей невозмутимостью вошел Ричард Пирс. Он положил злополучную табличку на стол, как вещественное доказательство.

– Я, признаться, не сильно удивлен, Алисия, – произнес он, зажигая свою трубку. Дым, терпкий и добротный, смешался с запахом старой бумаги и мебельного лака. – После всей этой истории с кладом, полицией и этим несчастным браслетом… Атмосфера в нашем общем доме стала напоминать мне Воксхоллский мост в момент установки скульптуры Местных Властей – шатко, опасно и чревато непредсказуемыми последствиями. Человек, которого я когда-то считал вполне разумным булочником, вдруг оказался одержим манией поиска сокровищ на собственной клумбе. Это не способствует добрососедским отношениям.

– Но так внезапно! – не унималась миссис Пирс. – Мы же только вернулись! И вот уже… всё! Конец! Я, конечно, никогда не была в восторге от Миранды и ее вечных сплетен о том, чья кухарка лучше готовит йоркширский пудинг, но ведь это… это целая эпоха, Ричард! Эпоха вражды! И она уходит, как этот туман за окном.

В этот момент ее взгляд упал на Фердинанда, который слушал этот диалог с несколько отрешенным видом.

– Ферди, милый, ты же что-то знаешь! Ты же был в самой гуще этих событий. Эта вся история с сэром Артуром… Расскажи же! Твоя мать умирает от любопытства!

Фердинанд вздохнул и отложил книгу. Энтомология могла и подождать. Он в общих чертах, стараясь избегать излишне острых деталей, дабы не волновать мать сверх меры, изложил хронику происшедшего: визит к Конан Дойлу, теорию великого писателя о браслете-маркере, последующее похищение Уолли, признание Крэбба и трагическую гибель Джозеппе Риччи.

Алисия Пирс слушала, затаив дыхание, и на ее лице сменялись выражения ужаса, изумления и некоторой доли гордости за сына, замешанной на материнской тревоге.

– Боже правый! – восклицала она. – Прямо как в одном из его романов! Только представь, Ричард, наш Ферди беседовал с самим создателем Шерлока Холмса! И тот дал ему совет! А этот ужасный старик-меняла… и этот несчастный итальянец… О, это просто дух захватывает! И не страшно тебе было, сынок?

– Было, мама, – честно признался Фердинанд. – Но когда Джулия… – он запнулся, почувствовав, как кровь приливает к его щекам.

– Джулия? – с внезапной проницательностью подхватила миссис Пирс. – А что Джулия?

Ричард Пирс, до этого момента внимательно изучавший узор на ковре, поднял глаза на сына. В его взгляде мелькнула тень улыбки.

– Кажется, сын собирается сообщить нам нечто, по его мнению, более значительное, чем поимка преступника или старые сокровища, – заметил он с легкой иронией.

Фердинанд сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в омут.

– Мы с Джулией… мы подумываем о помолвке. Пока только подумываем, – поспешно добавил он, видя, как глаза его матери округлились до размера чайных блюдец.

Эффект был мгновенным и потрясающим. Все перипетии детективной истории, все драмы с Паркерами и даже призрак египетских сокровищ – всё это в одно мгновение померкло, словно его и не было, затопленное сиянием этой новости.

– Помолвке?! – взвизгнула миссис Пирс и, подлетев к Фердинанду, принялась осыпать его поцелуями. – О, мой мальчик! Мой дорогой мальчик! Джулия! Такая живая, такая умная девочка! И какая красавица! Ричард, ты слышишь? У нашего Ферди невеста!

Инженер Пирс откашлялся, и по его лицу, обычно столь сдержанному, расплылась широкая, теплая улыбка. Он подошел к сыну и положил ему руку на плечо. Тяжелая, уверенная рука мостостроителя.

– Поздравляю, сын, – сказал он просто, но в его голосе звучала глубокая нежность. – Джулия – девушка выдающаяся. И, должен заметить, с куда как более твердым характером, чем у иного прораба. Ты сделал прекрасный выбор. Это куда важнее любой найденной драгоценности.

В последующие дни радость родителей по поводу предполагаемой помолвки их сына, казалось, полностью затмила все другие события. Отъезд Паркеров, который в иной ситуации мог бы стать источником бесконечных обсуждений и пересудов, теперь воспринимался лишь как досадная, но незначительная помеха на пути к семейному счастью.

Сам отъезд происходил стремительно и с некоторой долей хаоса, как и всё, за что в последнее время брались Паркеры. Грузовик, нанятый для перевозки их пожитков, дважды подъезжал к дуплексу, и оба раза Уолли, мрачный и неловкий, как и прежде, ронял какой-нибудь ящик, вызывая нервный взвизг своей матери. Миранда Паркер, прощаясь, старалась сохранить вид оскорбленного достоинства, но в ее глазах читалась растерянность и горечь. Джинджер Паркер, некогда добродушный пекарь, постарел и осунулся; он лишь молча кивнул Ричарду Пирсу, стоявшему на пороге своего дома, и этот кивок был красноречивее любых слов. Между семьями, столько лет делившими общую стену, не было произнесено ни одного прощального слова. Просто один день они были здесь, а на следующий – их половина дома стояла пустая, с занавешенными окнами, словно закрытые веки.

В этот день Арчибальд, не вынося суеты и упаковочных ящиков, с громким негодующим мяуканьем уселся в свой переноске, отказываясь выходить, и его пришлось заносить в фургон вместе с мебелью, словно он был самым важным и капризным багажом.

И вот