Карамболь - Александр Игоревич Ольшанский

Карамболь

Эпилог

Лондон в тот летний вечер 1929-го года извлекал из своих кирпичных недр накопленную за день духоту и выплескивал её на улицы в виде густого, маслянистого марева, в котором медленно тонули шпили церквей и контуры крыш. Воздух был густ, сладок и откровенно ленив, словно растёкшийся по городу просроченный заварной крем из гигантской кондитерской. Он был соткан из ароматов угольной пыли, речной сырости, доносившейся с Темзы, и сладковатого дыма, что вечно вился над пекарней мистера Паркера на Сеймур-стрит – дыма, пахнущего тёплым хлебом и человеческой беспечностью.

По мостовой, отполированной недавним дождиком до черно-синего лоска, с грохотом и треском продирался автобус. На его борту алела реклама папирос «Галлахер», обещавшая курильщику «вкус, достойный империи». Из открытых окон пабов вырывались клубы табачного дыма и обрывки разговоров – о скачках в Аскоте, о последней речи в Парламенте, о том, что кризис по ту сторону Атлантики, конечно, печальное явление, но к благородной Англии не имеет никакого отношения. Мальчишки-разносчики газет, юркие и потрёпанные, как подметки старого башмака, пронзительно и на разные голоса выкрикивали сенсацию, стараясь перекричать гул города.

– Вечерний выпуск! Тайна утопленника в Темзе! – завизжал один, размахивая свежим номером.

– Полиция ищет свидетелей! Тр-у-уп молодого мужчины в Темзе! Прочтите все подробности! – вторил ему другой, продираясь сквозь толпу упитанных буржуа в котелках и худосочных дам.

Обыватели, впрочем, большей частью проходили мимо с тем равнодушием, которое является высшей формой лондонского стоицизма. Молодая мисс, вышагивающая с собачкой на поводке, прижала руку к груди, услышав крик, и прошептала: «О, Господи!» – но уже через мгновение её взгляд устремился на витрину модного магазина. Какой-то старый джентльмен с седыми усами, похожими на заснеженные изгороди, нахмурился, купил газету, пробормотал: «Безобразие! В наше время такого не допускали!» – и сунул её под мышку, явно намереваясь изучить происшествие за вечерним портвейном. Почти миллионный город продолжал жить своей жизнью, поглощая сенсации с той же скоростью, с какой поглощал пирожки с мясом. Всё как всегда. Масляные круги на тёмной воде Темзы, неторопливые гудки барж, увозивших куда-то в сторону Грейвсенда лондонский сор… Обычный вечер обычного летнего и душного дня.

Но для констебля Эмиля Харрисона этот вечер был далеко не обычным. Он сидел в своём душном и тесном кабинетике в участке, больше похожем на чулан для веников, и с отвращением водил пером по официальному бланку протокола. Воздух здесь пах пылью, старыми бумагами и несбывшимися надеждами.

«И кто только решил, что из меня выйдет полицейский? – размышлял он, с тоской глядя на испещрённый каракулями лист. – Мой отец был сапожником, и был, надо сказать, куда счастливее в своём ремесле. Он имел дело с кожей, которая хотя бы поддаётся. А я имею дело с людьми и бумагами. И то и другое обладает завидным талантом создавать проблемы на пустом месте».

Отвлекшись от своих размышлений, констебль перевел взгляд на предмет, лежавший перед ним на столе, рядом с потрёпанным делом. Забавная вещица. Старинный серебряный браслет, явно восточного или, может, египетского происхождения. В центре – изящное изображение птицы, цапли или ибиса, а по кругу, с равными промежутками, девять зеленоватых камней, похожих на лунные. Браслет был снят с запястья того самого утопленника, молодого мужчины, найденного этим утром в тине у доков. Вещь красивая, изящная, но на ней теперь лежала тень трагедии.

«А славная штука, – подумал констебль, взяв её в руки. Она была холодной и удивительно живой на ощупь. – Моя Оливия любит такие побрякушки. Вечно ворчит, что я никогда ничего не дарю, кроме практичных вещей. «Эмиль, – говорит, – рождественские носки – это не подарок, а издевательство». Эх, скоро её день рождения, и надо опять что-то придумывать… А эта вещица… смотрится богато. Найденное – не украденное, как говорится… Хотя, конечно, нет…»

Он вздохнул, отложив браслет. Совесть – удивительно неудобная вещь, особенно для полицейского с небольшим жалованьем. Его размышления прервал резкий стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь ответа, вошёл молодой капитан Джеральд Смит. Человек с идеально закрученными усами и взглядом, полным непоколебимой уверенности в своём праве вторгаться куда угодно.

– Харрисон, вы всё ещё возитесь с этим протоколом? – произнёс он, и его голос прозвучал, как удар хлыста по спинам ленивых лошадей. – Я битый час жду вас с отчётом по ограблению на Флит-стрит! Закругляйтесь, ради Бога!

Взгляд капитана упал на браслет. В его глазах мелькнул быстрый, как бросок змеи, интерес.

– Это с сегодняшнего трупа из Темзы? – спросил он, уже протягивая руку.

– Да, сэр! – Харрисон инстинктивно выпрямился.

– Дай-ка посмотрю… – Капитан взял браслет, покрутил его в пальцах. Вещь вновь будто ожила в его холеных руках. – Да, занятная безделушка… Я, пожалуй, сам её оформлю и сдам в вещдоки. У вас, Харрисон, вечно уходит времени больше на писанину, чем на раскрытие самого преступления. Шевелитесь, копуша! Улицы Лондона не будут патрулировать себя сами!

С этими словами он, небрежно поигрывая браслетом, вышел из кабинета, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной безнадёги.

Констебль Харрисон медленно опустился на стул. «Воистину болван с тараканьими усищами! – подумал он с редкой для себя яростью. – Интересно, он так же ловко шары в бильярд катает, как улики из протоколов вынимает? Или, может, он и в бильярд играет по своим правилам – чужими шарами?»

Он снова вздохнул и потянулся к перу. Чёртовы бумаги никуда не делись. Лондонский карамболь только начинался, и его, констебля Эмиля Харрисона, только что словно выбили с игрового стола его жестокой иронии судьбы. А шары, меж тем, продолжали своё движение, готовясь к новым, непредсказуемым столкновениям.

Глава 1. Одиночество и декоративная капуста под окном

Существует широко распространённое, хотя и совершенно ошибочное мнение, будто одиночество в большом городе – вещь унылая и гнетущая. Фердинанд Пирс, оставшийся на две недели полновластным хозяином половины дуплекса на одной из скромных улочек Вестминстера, готов был с этим поспорить. После вчерашнего отбытия его родителей, Ричарда и Алисии Пирс, на морской курорт в Брайтон, он обнаружил, что одиночество бывает разным. Бывает одиночество узника в камере-одиночке, а бывает – отшельника в собственных апартаментах. Причём отшельника, располагающего неплохой библиотекой, полностью укомплектованной кухней и запасом джема, которого хватило бы, чтобы усладить горло самого прожорливого отшельника во всей