Сердце жаворонка - Лев Брусилов

шаря в высокой траве сапогами. Околоточный сел на завалинке. Начальник сыскной вышел со двора, сел на лавочку у дома Табельникова. Хозяин точно ждал этого: тотчас же пропели петли на калитке и в образовавшуюся щель высунулась его голова.

– Чего изволите?

– Нет-нет, братец… – предупредительно поднял свободную руку начальник сыскной. – Я просто посидеть, занимайтесь своими делами.

Калитка тут же захлопнулась. Но судя по тому, что не было слышно шагов, хозяин дома никуда не ушел, продолжил стоять у ворот. «Ну и пусть стоит!» – подумал Фома Фомич. А и вправду, ведь это же его двор, он может там делать, что ему вздумается.

Начальник же сыскной внимание свое обратил к найденному в доме Курбатова чучелу жаворонка. Еще раз осмотрел его, осторожно раздвигая пальцем перышко за перышком. Зачем? Вроде бы и незачем – так, убить время и чем-то себя занять. На деревянной выкрашенной в голубой цвет подставке обнаружилось клеймо. Ну, клеймо не клеймо, а глубоко процарапанная буква «Т». Полковник стал припоминать, а есть ли такая буква на том чучеле, что хранится сейчас в сыскной? И не мог припомнить. Да, это было упущение. Досадное упущение. На такие вещи нужно обращать внимание в первую очередь. Пока сидел, попытался выстроить более-менее годное предположение, что это за чучело и как оно оказалось в заброшенной стайке заброшенного дома. И главное, почему у птицы разорвана грудь. Ну по груди тут все почти понятно. Кто-то что-то искал в этом чучеле, как и в том, которое находится в сыскной. А что, если это чучело, вот именно это, стояло на каминной полке в доме губернатора? А горничная Мария подменила его другим чучелом и сделала это по просьбе неизвестного лица. «Пока неизвестного!» – проговорил, как обычно делал в подобной ситуации, Фома Фомич – это была такая полицейская мантра. Горничная сделала это за деньги. И все складывалось как нельзя хорошо. Жизнь продолжалась, горничная радовалась хорошо обстряпанному делу. И никто бы ничего не узнал, никто бы не кинулся. Да и с чего? Чучело переставляла с места на место и очищала его от пыли все та же горничная. Идеальное преступление. Было бы идеальным, если бы не вмешался другой жулик, назвавшийся Алессандро Топазо, личность которого еще предстоит установить. Хотя есть особая примета, примета редкая, такая редкая, что Фома Фомич сталкивается с ней впервые. Отсутствие ногтей на руках и ногах.

Итак, что можно сказать уже сейчас? Два человека: один пока неизвестен, более того, нет даже предположения, кем он может быть, второй – выдающий себя за Топазо, тоже пока без имени. Они, можно сказать, что в одно и то же время, что-то узнают, какой-то секрет или тайну, связанную с чучелом жаворонка. Хотя нет, может быть, этот секрет они знают давно, просто им было неизвестно, где находится чучело. Не надо быть большого ума, чтобы понять: их интересует не само чучело, а то, что было спрятано в нем. И они, каждый своим путем, пытаются завладеть жаворонком. Им это удается. В руки каждого попадает то, к чему они стремились. Только в руки одного – того, кто подкупил горничную, попадает чучело предположительно с сюрпризом, а второй – лже-Топазо – устраивает представление с другим чучелом, пустым. Значит, один злодей опередил второго. И, скорее всего, убил его…

Рассуждение начальника сыскной прервал Софрон Грушанкин. Он подбежал к Фоме Фомичу, откозырял и сообщил, что отыскал еще кое-что.

– Веди! – не выпуская из рук чучела, сказал фон Шпинне. Он понимал, что у молодых полицейских очень часто, в особенности после похвалы, появляется необычайное рвение, желание еще что-нибудь отыскать, как-то себя проявить, выпятить, чтобы еще раз похвалили, потрепали за плечо, слов разных приятных наговорили. Похвала – это ведь не так хорошо, как может показаться на первый взгляд. Некоторые люди так порой к ней пристрастятся, что она для них желанней вина делается. И если они считают, что достойны похвалы, а их почему-то не хвалят, то тот, кто не хвалит, чуть ли не врагом делается. Хвалить, как считал начальник сыскной, тоже с умом надобно. Поэтому Фома Фомич думал, что на этот раз будет какой-то пустяк, не может одному и тому же стражнику два раза везти.

– Я, конечно, не знаю, может быть, это и неважно… – забегая вперед полковника, частил стражник, – но мне так показалось, что нужно сообщать обо всем…

– Верно показалось! – делая большие шаги, кивнул Фома Фомич. – А они, – он мотнул пальцем из стороны в сторону, указывая на других стражников, – небось смеются над тобой, да?

– Ну, – Грушанкин смутился, – есть такое…

– Не обращай внимания, это они от зависти, ты смог вот чучело найти, очень важная улика кстати! А они бесцельно бродят по двору – и ничего. Ну и что им остается? Только смеяться. Но смеются они над собой. Правда, не знают об этом.

Находку Грушанкина действительно можно было принять за не заслуживающий внимания мусор, однако это было не так. У тела Марии Софрон обнаружил скомканную бумажку. Ни брать в руки, ни тем более разворачивать ее не стал, позвал фон Шпинне.

Начальник сыскной велел поднять бумажку стражнику. Тот осторожно, слегка дрожащей рукой взял ее и развернул. Это оказалась обертка от конфеты «Детские шалости». Обертки от конфет, и это знает каждый, – самый обычный мусор, они валяются везде, и никто, кроме, пожалуй, дворников, на них не обращает внимания. Однако обертка у трупа погибшего насильственной смертью человека – это не просто мусор, начальник сыскной уделил ей особое внимание. Она могла появиться в заброшенном доме Курбатова совершенно случайно – ее мог принести человек, никак не связанный с убийством. Это обесценивало обертку как улику. Однако ее могли здесь оставить и убийца, и горничная. Начальник сыскной больше склонялся ко второй кандидатуре, но однозначно утверждать он не торопился. Если предположить, что обертку оставила Мария, значит, она в дом Курбатова пришла раньше убийцы и какое-то время ждала его, что позволило ей съесть конфету. Люди часто вначале скомкают фантик, а потом идут выбросить. Ерунда, скажет обыватель, и по-своему будет прав, но именно из такой ерунды, из таких малозначимых мелочей и складывается сыскная работа. Порой подобная обертка может не просто подсказать что-то сыщику, а вывести его на нужную тропку, ведущую к преступнику. На что еще могла указывать эта улика, если ее, конечно же, принесла горничная? Скорее всего, Мария не опасалась того, с кем собиралась встретиться, вела себя спокойно, почти легкомысленно: ела конфету, в задумчивости комкала обертку. Однако, сам с собой спорил Фома Фомич, обертку на