Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

Они – экипаж корабля, имеющего на борту опасный груз и плывущего сквозь шторм человеческой подлости. Но впервые за долгое время они чувствовали или старались думать, что штурвал теперь полностью в их руках.

***

Небо, очищенное от дневного марева, было усыпано бриллиантами далёких звёзд, таких ярких и близких, что, казалось, стоит протянуть руку, и можно зачерпнуть пригоршню этого ледяного сияния. Но на горизонте клубилось недоброе марево. Воздух стал тяжёлым, заряженным невидимой энергией надвигающейся стихии.

Александр и Бьорн несли первую вахту. Они молча стояли у штурвала, вслушиваясь в нарастающий гул ветра и присматриваясь к тёмной воде, в которой уже начинали зловеще поблёскивать зарницы. Было что-то величественное и пугающее в этом спокойствии перед бурей.

– Знаешь, – негромко сказал Бьорн, ломая молчание, – когда мой дед плыл на «Ра», их папирусная лодка начала разваливаться на куски посреди океана. Вода заливала их, акулы кружили вокруг, а запасы пресной воды подходили к концу.

Александр посмотрел на него. В свете навигационных огней лицо норвежца казалось задумчивым, а не надменным.

– И что они делали?

– Держались, – коротко ответил Бьорн. – Они знали, что если паника поглотит кого-то одного, она поглотит всех. Они продолжали вести наблюдения, шутить и верить, что их найдут. И их нашли. – Он помолчал. – Мой дед потом говорил, что самое страшное в океане – это не шторм и не акулы. Это тихий шепот паники в собственной голове.

– А у нас в баллоне не папирус, а нечто похуже, – заметил Александр.

– Зато и катамаран у нас попрочнее, – парировал Бьорн. И вдруг неожиданно улыбнулся. – И команда, должен признать, не подвела. Даже французская девочка с обезьянкой.

В этот момент из динамика раздался взволнованный голос Юнгзе, с которым они вышли на связь через защищённый канал.

– Ребята, у меня для вас две новости. Плохая и очень плохая. Сначала плохая: по спутниковым данным, на вас движется циклон. Довольно серьёзный.

– А очень плохая? – спросил Александр, сжимая штурвал.

– В эпицентре циклона формируется супер-ячейка с высокой вероятностью образования аномальных волн. Та самая, за которой вы охотитесь. Похоже, ваш «Левиафан» решил выйти на встречу без приглашения.

Бьорн и Александр переглянулись. В их глазах читалась одна и та же мысль: «Ну вот, дождались». Охота начиналась. Но теперь на кону была не только наука, но и их жизни, и их общая тайна.

– Всем на палубу! – скомандовал Александр, нажимая кнопку внутренней связи. – Готовимся к шторму! Иштван, проверь крепление батискафа! Паоло, Таня, уберите или закрепите всё, что плохо лежит! Анна Мари, закрепи контейнеры с фитопланктоном и все свои снасти! Бьорн, с тобой приборы!

Команда бросилась выполнять приказы с отлаженной слаженностью, которой позавидовала бы любая военная часть. Иштван, вооружившись инструментами, принялся лихорадочно проверять каждый замок, удерживающий сферическую кабину. Паоло и Таня бегали по палубе, собирая и пристёгивая канатами всё, что могло улететь за борт при первом же серьёзном крене. Даже Самира, забыв о своём маникюре и страхах, помогала им, её лицо было сосредоточено и сурово.

Анна Мари, бледная, но собранная, упаковывала в непромокаемые чехлы свои материалы. Лилу, чувствуя всеобщую суматоху, металась по каюте, издавая тревожные звуки, пока Анна Мари не посадила её в специальную переноску, пристёгнутую к стене.

Бьорн и Александр работали у штурвала, их движения были точными и выверенными. Они проверяли навигацию, связь, готовили аварийные маяки. Катамаран начал покачиваться на первых, ещё робких, но уже зловещих волнах. Ветер завывал в снастях, обещая в ближайшее время перерасти в рёв.

– Ну что, капитан, – крикнул Бьорн, перекрывая шум ветра, – готовы повторить опыт «Ра»? Только у нас, в отличие от них, есть шанс не развалиться по пути!

– Готовы, – сквозь стиснутые зубы ответил Александр, поворачивая штурвал навстречу первой большой волне. – На сей раз мы не позволим океану нас сломать. У нас есть ради чего держаться.

И они держались. Все семеро. Каждый на своём посту. Страх перед невидимым врагом по имени Масуд отступил перед лицом старого, как мир, противника – слепой, безжалостной мощи океана. Но на этот раз они встречали его не разобщённой кучкой испуганных студентов, а сплочённой командой. Командой, у которой была общая цель и воля к победе, выкованная в горниле взаимных подозрений, нашедшая свою прочность в общей правде.

ГЛАВА 24. ЗАТИШЬЕ

После шторма, отгремевшего у линии горизонта и лишь слегка потрепавшего их нервы, наступила пора странного затишья. Катамаран, словно уставшая птица, скользил по гладкой, как шёлк, воде, а солнце ласкало палубу теплом, в котором уже еле угадывались приметы недавней бури. Команда, сплочённая общей тайной, дышала полной грудью, наслаждаясь передышкой. И в этой расслабленной атмосфере стали происходить странные вещи.

Паоло и Самира, эти два полюса притяжения и отталкивания, вдруг обнаружили, что их тянет друг к другу с силой океанского течения. Теперь это был не наигранный флирт и не оружие в борьбе за внимание Александра, а что-то настоящее, рождённое в совместных ночных бдениях у баллона с секретом и общем понимании того, что мир – штука опасная и непредсказуемая.

Они всё чаще оказывались вдвоём – то на носу катамарана, наблюдая, как дельфины, эти вечные актёры океана, выписывают свои акробатические пируэты, то на корме, где Паоло с важным видом посвящал Самиру в тайны итальянской кухни.

– Видишь, – говорил он, солидным жестом помешивая соус в кастрюле, – всё дело в балансе специй. Слишком мало – будет пресно, слишком много – загубишь всё блюдо. Прямо как в жизни. Надо знать меру и в риске, и в осторожности.

– А ты никогда не боишься пересолить? – с лёгкой улыбкой спрашивала Самира, с наслаждением вдыхая ароматы чеснока и базилика.

– Бояться? – Паоло расправил и без того широкие плечи. – Я итальянец! Мы изобрели лирику, оперу и пиццу с ананасами. Наша жизнь – это вечный эксперимент! Главное – делать всё со страстью. И с хорошим оливковым маслом.

Их разговоры текли легко и непринуждённо. Паоло рассказывал о своём детстве в Неаполе, о шумной семье, о море, которое было для него не объектом изучения, а родным домом. Самира, в свою очередь, открывала ему свой мир – не тот, парадный, что видели все, а потаённый, полный страха перед будущим, навязанным семьёй, и тоски по настоящей, не покупной свободе.

– Знаешь, – как-то раз призналась она, глядя на звёзды, – я всегда думала,