Сквозь огонь - Евгения Сергеевна Овчинникова

достала из машины удочку. У нее оказалась запутана леска, и я принялась распутывать. Отец и Игорь Петрович ушли, прихватив ружья и рюкзаки. Я вручила Сергею ржавую консервную банку и маленькую лопатку и велела накопать червей. Он уто́пал за палатку, возился там и вздыхал, а я злорадствовала, что и сейчас у него ничего не получится. Но когда последний узел был распутан и я закрутила леску вокруг удилища, явился Сергей и протянул мне баночку, в которой копошились черви. Их было много, с горкой, они завязывались в узлы и падали на землю.

Я забрала у него банку и выбросила половину червей. Мы обошли озерцо, которое пахло почему-то талой водой. Дно было выложено опавшими листьями и хвоей. В воде тут и там мелькали серебристые отблески чешуи. Отец, должно быть, выпустил сюда мальков.

Сергей довольно-таки умело насадил червя на крючок и закинул удочку. Не прошло и минуты, как поплавок потянуло вниз, и он дернул удочку на себя.

– Не дергай! Губу порвешь! – закричала я, хватаясь за удилище.

Мы пятились, подводили рыбину ближе к берегу, а она сопротивлялась, удилище гнулось из стороны в сторону, но в итоге леска выдержала. Сергей потянул, и огромный сазан забился в метре от воды.

– Держи его! – заорала я, и Сергей бросился на сазана животом, но промахнулся, и рыба едва не ушла обратно в воду.

Она уже оборвала леску, из ее губы торчал крючок, она билась, подпрыгивала. Я забежала со стороны озера и что было сил пнула рыбину ногой от воды. Она ударилась о грудь Сергея, снова упала на землю и забилась. Он бросился, придавил сазана к земле, перехватил поперек туловища, загребая ногтями землю. Я поняла, что мы забыли ведро, но оно бы сейчас не помогло. Сергей подобрал с земли камень, прижал рыбу коленом к земле и сильно ударил по голове. Отпустил, отполз. Из жабр рыбины потекла кровь. Она выгнулась дугой, застыла полукругом, потом медленно расправилась и замерла, глядя одним глазом вверх.

– Умерла, – сказал Сергей.

Его взлохмаченные волосы, лицо, руки, одежда и белоснежные кроссовки были в грязи.

– Часто рыбачишь, я смотрю? – спросила я.

Он не ответил.

Мы отнесли рыбу в лагерь, захватили ведро и вернулись на прежнее место. Пока не стемнело, наловили еще сазанов и карасей, помельче. Потом почистили и распотрошили их на берегу у лагеря. В наших сумках я нашла крупу, картошку, бутыли воды из-под крана, которые мы захватили для питья. Разожгла костер, воткнула у него по бокам маленькие рогатины, на которые положила железную перекладину с котелком. Сначала мы сварили крупу, потом добавили картошку, в конце – рыбу. Уха пахла невообразимо, страшно захотелось есть. Я достала старые пластмассовые миски и ложки. К тому времени стемнело. Мы молча ели при свете костра, сидя прямо на земле – складных стульев я не нашла. Я порадовалась, что уже темно и Сергей не видит, какие затертые, старые у нас миски, какие борозды процарапаны неизвестно кем и когда в ложках.

Когда мы наелись и дремали у костра, вернулись родители. Они шумно вывалились из тайги и подошли к нам, горячо дышащие, возбужденные.

– Ну, ребята, чушки на лежке, тропу их нашли! И оленьи следы видали, ходит кабаньей тропой на воду. Завтра будем брать!

Глава 23

– Погуляли хорошо вчера, я смотрю? Рассолу выпей. – Отец сочувственно смотрел на меня.

Он вышел из комнаты, оставив на тумбочке граненый стакан с мутной жидкостью. Я с трудом привстала и трясущейся рукой потянулась к рассолу. Поднесла стакан ко рту, глотнула, потом жадно выпила все остальное. Сухость во рту уменьшилась, в желудке стало прохладно. Я сидела на кровати, глядя на стену прямо перед собой и гадая, откуда у отца самый настоящий рассол из-под соленых огурцов, не маринованных магазинных, а домашних. Он снова заглянул в комнату:

– Слышь, я на пару дней на рыбалку с Димычем сорвусь. Ты же обратно не собиралась?

Я не смогла ответить, только помотала головой, и перед глазами побежали черные пятна.

Отец был причесан и принаряжен. Если он и собирался на рыбалку, то явно не сейчас и не с Димычем. В днях я потерялась, но припомнила, что сегодня вроде воскресенье.

– Ты, эт, тут сама хозяйничай. Вернусь – может, на охоту съездием? Или на рыбалку.

– Можно и на рыбалку, – прокаркала я.

– Хорошо отметили-то?

– Угу.

Он вышел из комнаты. Я упала на подушку и закрыла глаза. Тошнило. Отец вернулся со стаканом, в котором шипела таблетка аспирина.

Я несколько раз садилась на кровати и снова ложилась, проваливаясь в бредовый сон, в котором кружились гробы и подвенечные платья, испачканные землей, злое лицо директрисы и огромные плоские телевизоры. Один из них упал на меня, и я проснулась. Комната то сужалась, то растягивалась, то закручивалась в воронку. На потолке люстра с пятью лампами вертелась как вентилятор, и от одного взгляда на нее бросало то в жар, то в холод. Желудок с рассолом и шипучим аспирином сжимался и разжимался, видимо воображая себя сердцем, качающим кровь. Желудок-сердце. Может, использовать этот образ в веб-сериале? Но тут люстра закрутилась с новой силой, и меня опять затошнило.

Я закрыла глаза и лежала, пока бредовые видения не стали совсем уж живыми и пугающими. Надгробные кресты тянули ко мне деревянные лапы, горела тайга, я стояла в ней, тоже горела и звала на помощь, но никто не приходил. Я просыпалась от собственного крика. Обои на стене извивались, гигантские розы роняли лепестки и хищно улыбались.

В очередной раз я проснулась с мыслью о Лёне. Пора идти к нему и спрашивать, что случилось девятнадцать лет назад. Мне было по-прежнему плохо, но лучше, чем утром. Люстра больше не крутилась, обои стали просто обоями. Я встала с кровати и открыла окно. Успокаивающий вид на частные домики. Кое-где из труб вьется дымок – бани топятся.

Зеркало в ванной показало, что, несмотря на жуткое похмелье, я выгляжу отлично. Ни мешков под глазами, ни отеков. Только руки дрожат и полопались сосуды в глазах, но последнее можно исправить каплями. Я с трудом попала пастой на щетку, почистила зубы. Зеркальные блики и яркие рисунки на кафеле в ванной прыгали в глаза, ослепляли, приходилось зажмуриваться и дышать глубоко, но с закрытыми глазами я теряла ориентацию и начинала падать – и открывала их, чтобы все повторилось по кругу.

Потом полезла в душ. Вода казалась то обжигающей, то ледяной. Так и не разобравшись, на самом это деле или глюки, я вымыла голову. Стало легче. Отец оставил мне пачку «Доширака» на столе. Я усмехнулась, вспомнив, что «Доширак» считается в Гордееве