Сквозь огонь - Евгения Сергеевна Овчинникова

Из кабинета вышла девушка, которая со мной говорила, перегнулась через перила, крикнула вниз:

– А ну, заткнулся, синяк!

Синяк стих, и девушка, раздраженно взглянув на меня, скрылась в кабинете. Как только хлопнула ее дверь, снизу снова раздалось бормотание, набирающее громкость и азарт:

– Да я тебя, с-с-су-у-у…

Сосед сверху приходит, когда главный герой остается один. Он звонит в дверь, и Саша (десять лет; школьник; семья неблагополучная) приносит к двери стул, смотрит в глазок. Открывать дверь Саше категорически запрещено. Отец может побить за ослушание, поэтому Саша ни за что не откроет. Сосед стоит молча, пошатываясь, и в глазок крупно видно его лоб и волосы. Он звонит три раза, а потом уходит к себе.

Однажды приходит полицейский, поговорить с отцом. Саша подслушивает – полицейский опрашивает жильцов, не замечали ли они с месяц назад что-то странное. Их сосед сверху мертв уже примерно месяц. Саша обмирает.

И вот в который раз Саша остается один. Раздается звонок в дверь, и герой тащит стул и забирается на него. В глазке – сосед. Он смотрит прямо в глазок, и потолок и пол у мертвеца колыхаются, и его мутит оттого, как много он вчера выпил.

Дождавшись, когда потолок и пол перестанут колыхаться, я встала, спустилась в туалет и, пригнувшись к крану, стала жадно пить. Ледяная вода катилась в желудок, и я замерзала, но пила и пила, не отрываясь от ржавого крана. Потом постояла, глядя, как вода стекает в слив, закручиваясь воронкой. Оглянулась, осмотрела туалет. Его не отремонтировали, как остальное здание управления. Синяя краска на стенах облупилась. Двери в три кабинки были старые, деревянные, тоже грубо, с потеками крашенные синей краской. Вместо унитазов чернели кафельные дырки в полу с ребристыми местами для ног. Двери без задвижек открывались внутрь, с обратной стороны – ручки, чтобы придерживать их, когда сидишь.

Я толкнула одну из дверей. Внутри стояла Вера. Еще полненькая, с пшеничными кудрями. Расставив ноги по сторонам дырки, она сосредоточенно застегивала джинсы – те самые, у которых постоянно заедала молния. Вера изо всех сил дергала собачку, чертыхалась и откидывала назад локоны. Наконец она справилась с молнией, застегнула пуговицу, опустила свитер, нажала на кнопку смыва, и в ржавый унитаз полилась вода.

– Чё тупишь, идем Лёньку искать! – сказала она, проскочила мимо и выбежала из туалета. Легкие кроссовки зашлепали по ламинату.

Я выглянула в коридор. Пусто и тихо, даже синяк в обезьяннике притих – выдохся или отрубился.

На улице Веры уже не было. Я двинулась в сторону парка, останавливаясь через каждые сто метров, чтобы отдохнуть. Людей стало больше, снова подвыпившие взрослые, счастливые дети. Мне захотелось позвонить сыну и дочке, но, похлопав по карманам, я в очередной раз вспомнила, что забыла телефон, и, чуть не плача оттого, как сильно соскучилась по ним, пошла своей дорогой.

К счастью, на меня никто не обращал внимания, и я несколько часов кружила по центру, заглядывая в лицо каждому патрульному. Лёни нигде не было. Я смотрела, как в парке люди катаются на аттракционах, как на сцене неподалеку проверяют звук и завершают приготовления к концерту. Смотрела, как снуют люди по рынку, как торговки выпивают и закусывают на импровизированных столах, прямо на товаре, как перебравшего мужчину, голого по пояс, под руки ведут к полицейской машине и он не сопротивляется, а, наоборот, улыбается.

У патрульных на площади, где был парад, я спросила, где найти Леонида. Оба полицейских оглядели меня с ног до головы и рассмеялись.

– А ты ему кто, поклонница? – спросил один.

Меня обожгло раздражением оттого, что они додумались до такой глупости, и оттого, что жена Лёни непременно узнает о моем интересе и я стану причиной их семейной ссоры.

– Да в управление он поехал. Драку развозил, – сказал второй полицейский.

Я развернулась и как сомнамбула побрела обратно. Похмелье почти прошло, оставив тяжелое отупение и усталость. Должно быть, намотала по городу километров двадцать, не меньше.

Лёня оказался у себя в кабинете. На стуле для посетителей сидел побитый молодой человек, на каждый вопрос отвечавший мычанием. Когда я заглянула, Лёня кивнул и тут же пошел ко мне. Парень моментально уснул, уронив голову на стол.

– Чего тебе? – спросил Лёня в коридоре.

– Ты знаешь, что случилось с Верой, – сказала я, боясь смотреть ему в глаза.

Он шумно вздохнул.

– Подожди, – произнес он и вернулся в кабинет.

Я присела на скамейку у двери и задремала, но скоро вышел избитый парень и с удивительным проворством побежал вниз по ступенькам.

В единственное окно Лёниного кабинета было видно, как солнце медленно садится между двумя сопками. Комнатушку заливало закатным светом, Лёня стал зловещего красного оттенка. Я, вероятно, тоже.

– Она приходила ко мне. Тогда, зимой, сразу после того, как…

– Ты помог ей?

– Нет. Она не захотела. Она…

Лёня сидел на стуле для посетителей, опустив глаза в пол.

– Посмотри на меня.

– Что?

Я взяла его голову обеими руками и повернула лицом к себе. Он не удивился и не отшатнулся. Тогда я посмотрела ему в глаза и прочитала его.

Я провалилась прямиком в воспоминание, без лишних предисловий, эмоций и отвлекающих картинок. Лёня запомнил тот вечер до мельчайших деталей – должно быть, часто прокручивал в голове, тогда воспоминания крепнут и становятся фильмом.

Вера пришла сюда, в кабинет. Который был час, я не поняла, но за окном уже стемнело. Лёня сидел за компьютером, просматривал бумаги из папки с делом и печатал одним пальцем. Вера появилась без стука, прикрыла за собой дверь. Лёня повернул голову и, взглянув мельком, сказал:

– О, привет. Подожди.

Вера сползла по двери и, прикусив рукав пуховика, судорожно зарыдала.

Я видела все не глазами Лёни, а со стороны, как фильм, в котором кадры медленно сменяли друг друга. Чувствовались запахи, слышались звуки, но не как в реальности, а приглушенные. Цвета – тоже приглушенные. Угадывался родной пшеничный цвет Вериных кудрей и красный пуховик, она купила его к той зиме и постоянно вертелась в нем перед зеркалом. Я была призраком в этом фильме и, когда Лёня быстро прошел мимо, почувствовала тепло разогретого воздуха и мятный запах крема для бритья. Он присел возле нее, спросил:

– Что случилось?

Вера помотала головой и снова зарыдала, прикусив на этот раз руку, костяшку большого пальца. Она делала так, когда плакала и не могла долго успокоиться. Лёня гладил ее по голове. Когда она перестала рыдать, поднял на ноги. Вера разняла руки. Пуховик распахнулся, под ним оказалась порванная юбка, кофта, пуговицы которой выдраны с мясом – только одна осталась болтаться на ниточке. Лифчик целый, на месте,