Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Поэтому мы не будем ждать, пока она проиграет. — Антон собрал листы. — Выдвигаемся к Праге завтра, порознь, тремя группами, сбор — у Вайднера. А сегодня ночью… — он помедлил ровно ту секунду, которая нужна, чтобы решение стало необратимым, — сегодня ночью я сделаю попытку с ней поговорить.

Агата не пошевелилась. Она знала об этом решении еще с утра. Антон поделился с ней первой, по новым правилам. Остальные смотрели на Антона так, как смотрят на человека, объявившего, что выйдет в шторм без страховки.

— Но «касса» закрыта, Леван, — прервал его Тарик. — Ты слышал меня? Она больше не отвечает никому. Мои люди перепробовали все известные протоколы вызова. Ничего. Ты не откроешь окошко, которое заколочено изнутри.

— Мне не нужно его открывать. — Антон продолжил спокойно, и от этого спокойствия у сидящих за столом, кажется, впервые прошёл по спине настоящий холод. — Она сама его откроет. Семь лет назад в варшавском роддоме она задала мне вопрос, и я ответил «нет». Тогда наш с ней разговор оборвался на полуслове. Её полуслове. Ты сам учил моего сына, Тарик. Тем, кто ждёт, не нужен зов. — Он посмотрел в тёмное окно, за которым лежали предгорья, и дальше — Европа и город с сердцем. — Она недоговорила со мной. Уверен, что такие, как она, не оставляют оборванных диалогов. Это против её природы. Я много лет читаю её почерк в архивах. Да, касса закрыта для всего мира, но по моему роду у неё вистит незакрытая проводка.

Тарик долго смотрел на него. Потом тихо произнёс:

— Ты собираешься просто сесть и ждать, что она придёт сама. — Он покачал головой. — Знаешь, что страшнее всего, Леван? Что ты прав. Я это чувствую так же ясно, как нити за окном. — Он поднялся. — Одна просьба. Когда она придёт… спроси у неё то, что я не успел спросить в двенадцать лет. Спроси, слышала ли она, как я молился. До сделки. До всего. Просто — слышала ли.

Все кроме Агаты вышли.

— Объясни мне одно, — спросила она наконец. — Медленно и как жене, а не как штабу. Ты собираешься договариваться с ней о том, чтобы наш сын вошёл в неё добровольно. Семь лет мы прятали его от неё. Месяц назад она чуть не забрала его через дверь во сне. Почему ты решил, что теперь — можно? Откуда ты знаешь, что она его выпустит, Антон? И с каких пор мы вообще на её стороне?

— Мы не на её стороне. — Антон отвечал медленно, как она просила, потому что эти ответы он собирал три бессонных ночи. — Мы на стороне балланса, родная. Смотри. Пересчёт — это сведение баланса. Всё, что не сходится, списывают. А теперь скажи мне, что в её отчётности не сходится. Не «кто виноват», а что не сходится? — Он подождал. Агата закрыла глаза.

— Адам.

— Адам. Дыра — это он. Не улика против неё, а сама ошибка. Я радовался, что она его не видит, и только после Праги понял, что радоваться нечему. Мой сын — расхождение в книгах мироздания, и через семь дней сюда спустится то, что расхождения «закрывает». Не накажет её и отпустит его, а «закроет». Принудительно. Как? Я не знаю, и знать не хочу, и не узнаю никогда, потому что мы успеем востановить балланс раньше. — Он перевернул её ладонь и вложил в неё свою старым жестом. — Вписаться самому, добровольно, на своих условиях — единственный способ перестать быть ошибкой до того, как её исправят. Все остальные сценарии — ждать. А ждать мы с тобой уже пробовали.

— А она? Почему она его не… — Агата не договорила.

— Не может. Потому что не видит, а ключ работает только по доброй воле, это единственное, в чём сходятся люди Тарика, орден и Вайднер. Внутри будет торговаться не ребёнок с чудовищем. Внутри будет держатель единственного спасительного актива и банкрот за неделю до ревизии. — Антон невесело усмехнулся. — Я двадцать лет читаю сделки в архивах, родная. Более сильной переговорной позиции я не видел ни разу. И у него есть ты. Твоя нить уже рвала её хватку при полной её силе, в её храме. Теперь она слабее, а мы — сильнее.

Агата долго смотрела на их сложенные руки.

— Ты всё равно не знаешь наверняка, — с горечью подвела она черту.

— Не знаю, — согласился Антон. — Но я знаю, что будет, если не идти.

Она молча погладила мужа по руке и оставила его сидеть в доме без имени, на границе двух стран, в последнюю ночь, когда мир ещё делился на людей и Форму, на должников и кредиторов, на тех, кто спрашивает, и ту, что отвечает.

Он не готовился. В этом и был весь его замысел. Никаких свечей, кругов, трав, ничего из грамматики вызова, которую она читала тысячи лет и на которую перестала отвечать. Он просто вымыл после всех посуду, поскольку его руки просили работы, и стал ждать, как ждут звонка, о котором не договаривались.

В полночь дом еще жил обычными звуками. Остывали трубы, ходил под ветром лес, где-то во дворе тихо переговаривались люди Тарика. В ноль часов одиннадцать минут все звуки кончились. Не стихли, а именно закончились. Между одним ударом сердца и другим из мира вынули звуковую дорожку, и Антон услышал то, что описывал ему сын и что нельзя понять с чужих слов. Тишину, которая смотрит. Часы над плитой остановили секундную стрелку между двумя делениями, и стрелка стояла, чуть подрагивая, как насекомое, севшее на стекло.

«Ты вернулся».

Это не был голос. Слова приходили так, как приходит температура при болезни. И они воспринимались по другому. Семь лет назад голос имел краски безразличия кассира, у которого за смену тысячи таких. Теперь в словах, лишённых звука, лежало то, что Антон уже видел однажды на доске Вайднера, в несходящемся сальдо. Усталость. Старая, структурная, вшитая в саму ткань.

«Я ждала».

— Знаю, — начал Антон, и его собственный голос прозвучал в мёртвой тишине оглушительно, как в наушниках. — Ты не закрываешь оборваных диалогов и проводок. Я твоя незакрытая проводка… — он осёкся, поймав себя на её словаре, и продолжил уже нарочно, по-своему: — Я пришёл договорить. Но сначала я буду спрашивать. Ты можешь не отвечать, но ты знаешь, кто спит за этой стеной, и знаешь, что решать будет он. А он спросит у меня: «Папа, а её можно жалеть