Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

class="p1">— Я слышал его один раз, в коридоре, когда мы приехали. Он разговаривал с дядей Росси. — Адам вернулся к буквам. — У него голос человека, который проверяет сдачу, даже когда покупает не он.

Антон и Агата посмотрели друг на друга поверх головы сына долгим взглядом людей, которым больше не нужно договаривать, — и Антон продиктовал:

— Два «т». В-и-т-т-о-р-и-о.

Уходить решили в четырнадцать десять, потому что в четырнадцать ноль-ноль по всему палаццо зазвонили внутренние телефоны, и коридоры наполнились шагами. Плановая фумигация архивных фондов. Регламентная процедура, объявленная главным архивистом по праву, которое никто не догадался у него отнять до передачи дел, требующая на время обработки присутствия всего караула периметра у архивных ярусов. Тысячелетние бумаги охраняются в этом доме строже людей. Бартоломео потом, говорят, стоял внизу и дирижировал переносом коробок с видом полководца.

А через двор, к служебным воротам, в это самое время шли четверо: полковник в форме, женщина, мужчина с портфелем и мальчик с рюкзаком-динозавром. У ворот дежурил один человек вместо троих. Росси показал ему старый, ещё не аннулированный приказ о «плановом медицинском сопровождении несовершеннолетнего», подписанный ещё Лоренцо датой позапрошлой недели.

— Плановый осмотр, — уведомил Росси скучным голосом. — Вернёмся к шести.

Дежурный посмотрел на бумагу, на полковника, на ребёнка. Адам, не дожидаясь вопроса, показал ему язык. Дежурный хмыкнул и открыл ворота.

«Так вот как, — подумала Агата, переступая порог тысячелетней крепости, — не подкопом и не штурмом, а скучной бумагой, высунутым языком и стариком, который знает, что бумаги в этом доме любят больше людей».

Рим встретил их обыкновенным днём. Мотороллеры, туристы, запах кофе и разогретого камня. Но для Агаты он казался минным полем. Она теперь знала, что каждый встречный может быть окном, через которое может посмотреть Она. Первое побуждение — убежать, пригнув голову. Марко, встретивший их за углом у серого минивэна, объяснил почему это плохая идея:

— Ни в коем случае не прятаться. Таких людей видно за милю. А наша с вами задача, чтобы на нас не смотрели вообще. Скучная семья, скучная машина, скучный маршрут. Ссорьтесь о дороге, мадам. Ничто так не отводит глаза, как чужая семейная ссора о дороге.

И Агата сорок минут, до самой окружной, честно пилила мужа за то, что он опять не туда свернул, а Антон честно огрызался, и это выглядело лучшей ссорой их брака. Адам сидел сзади, между Марко и сумками, и смотрел в окно, пересчитывая что-то или кого-то на улице. Она видела в зеркале его шевелящиеся губы. Спустя некоторое время он перестал считать и произнёс:

— Мам. А мы вернёмся за Бартоломео и дядей Лоренцо?

— Вернёмся, — ответила Агата раньше, чем успела подумать, можно ли такое обещать.

— Хорошо. Я записал их в свой список. — Он серьёзно погладил свой рюкзак, где между сменкой и пластырем лежал лист. — У меня там уже четверо.

Она не спросила, кто четвёртый. Она боялась, что знает, и боялась, что не знает.

За окружной, на парковке у придорожного ресторана, среди фур и пыльных легковушек, стоял ещё один скучный автомобиль. Возле него, не глядя в их сторону, пил кофе из бумажного стаканчика мужчина, в чертах лица которого угадывались сицилийские мотивы. Увидев их минивэн, он не помахал и не улыбнулся, а просто открыл заднюю дверь своей машины и встал так, как встают люди, полжизни прикрывавшие чужие посадки. Пересаживались молча, быстро и по науке. Сумки, ребёнок, взрослые, четырнадцать секунд. Уже в машине, когда парковка ушла назад, мужчина посмотрел в зеркало заднего вида на Адама и произнес единственную фразу за первые сто километров:

— Синьор Карло передает вам свои наилучшие пожелания.

— Я рад принять их, — ответил Антон.

Агата смотрела на дорогу, бегущую навстречу, и ловила себя на странном. Впервые за год ей не хотелось оглянуться. Позади остался самый защищённый дом Европы. Вперед их уносила неизвестная машина, уносила на войну, которой не было имени. И впервые за год её сын ехал туда, куда решил сам.

* * *

Витторио Скарпа вошёл в гостевое крыло в восемнадцать двадцать, со сформированной опекунской комиссией и надлежаще оформленным протоколом о её составе. Крыло выглядело пустым. Не брошенным, а именно пустым по-настоящему. Кровати заправлены, полотенца сложены, посуда вымыта и составлена в сушилку. Семья Леван ушла так, как уходят вежливые гости, не оставив хозяевам никакого беспорядка. Скарпа стоял посреди гостиной и «читал» эту чистоту, как умеет «читать» любой финансовый баланс. Побег готовили не в панике и провели по регламенту, которого он не видел, и это было хуже всего.

Комиссия за его спиной составляла акт. Дознание он провёл ещё с порога, в уме, за четырнадцать секунд. Фумигация — Бартоломео, формально безупречно, девяносто два года, что с него возьмёшь, периметр — Росси, приказ с действующей датой и подписью, которая утром ещё считалась легитимной. Сам полковник уже написал рапорт о «выявленном факте злоупотребления доверием» и приложил запрос о собственном служебном несоответствии. Опытный солдат прикрылся уставом с обеих сторон, как бронещитами. Наказывать было некого — и можно было всех. Однако это не вернуло бы ничего.

Он прошёл по комнатам один. Детская комната, где жил мальчик, была приведена в порядок лучше всех. Стол пуст, конструктор увезён, покрывало натянуто без единой складки с той нечеловеческой аккуратностью, с какой застилают постели дети определённого склада. Письмо лежало на подоконнике, придавленное от сквозняка одинаковыми камешками. Четыре штуки, по размеру, от большого к маленькому. Лист вырван из школьной тетради. Печатные буквы, ровные, по невидимой линейке.

'ДЯДЯ ВИТТОРИО.

Я НЕ ПРЯЧУСЬ. Я ПОШЁЛ ПЕРВЫМ, ПОТОМУ ЧТО ТАК ЧЕСТНЕЕ. ВЫ ЖЕ ШЛИ ЗА МНОЙ, А ТЕПЕРЬ НЕ НАДО, Я САМ.

И ЕЩЁ. ВЫ СЧИТАЕТЕ НЕПРАВИЛЬНО. ВЫ ОШИБЛИСЬ ОДИН РАЗ, ДАВНО, В САМОМ НАЧАЛЕ, И ТЕПЕРЬ ВСЯ БАШНЯ КРИВАЯ, А ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО КРИВОЙ ПОЛ.

ПЕРЕСЧИТАЙТЕ СНАЧАЛА.

АДАМ ЛЕВАН, 7 ЛЕТ'

Скарпа прочёл письмо дважды. Потом, распустив комиссию, сел на детскую кровать, чего не делал никогда и нигде, и прочёл письмо в третий раз.

Семь лет. Ребёнок, слышавший его голос один раз в коридоре, оставил ему не дерзость и не страх. Он оставил ему рабочую записку. Ревизорскую. «Вы ошиблись один раз, давно, в самом начале». Так пишут аудиторы, обнаружившие системную ошибку в отчётности за прошлые периоды. Пишут без злорадства, по существу, с рекомендацией.

«Пересчитайте сначала».

Витторио Скарпа сорок лет не совершал ошибок в расчётах. Эту аксиому он знал о себе твёрдо. Знал даже тверже своего имени. Он аккуратно сложил лист вчетверо, убрал его во внутренний карман и