Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Какой ответ, вы что, не видите, в каком она состоянии?! — вскинулся профессор, загораживая жену спиной. — Вы довели ее своими дурацкими подозрениями!

Алина слабо потянула мужа за пиджак.

— Аркаша, не надо… не ругайся. Мне просто очень плохо. Это уже было на днях, помнишь? Утром… — она выразительно, с затаенной надеждой посмотрела на мужа. — А вдруг это… то самое? Вдруг у нас получилось?

Тарусов замер. Стакан в его руке дрогнул, вода едва не выплеснулась на пол. Весь испуг мгновенно слетел с его лица, уступая место какому-то благоговейному, почти нелепому восторгу.

— Алиночка… Девочка моя… Неужели? Господи, а мы тут с этими допросами!

Эва отступила на шаг, словно наткнулась на невидимую стену. Воздух в комнате вдруг стал плотным и удушливым. «То самое». Беременность. Слово не было произнесено вслух, но оно повисло в Голубой комнате идеальным, непробиваемым щитом. Эва смотрела на трогательно прижавшуюся к мужу Алину, и чувство вины, которое она испытала минуту назад, мгновенно испарилось, сменившись обжигающей горечью.

Ее собственный диагноз. Месяцы надежд, отчаяния, холодных медицинских кабинетов и приговоров врачей. То, что было для Эвы незаживающей, кровоточащей раной, Алина сейчас использовала как дешевый театральный реквизит. Эва нутром чуяла эту ложь. Девушка бросила намек на беременность только для того, чтобы сбить Юлю с толку, заставить старика-мужа увести ее от опасности. Это выглядело не просто манипуляцией. Для Эвы это звучало как изощренная, злая насмешка над ее собственной болью.

— Я отведу ее в номер, — безапелляционно заявил Аркадий Львович, помогая жене подняться. — И только попробуйте нас остановить. Если с моим… если с ней что-то случится, я ни перед чем не остановлюсь!

Юля медленно опустила блокнот. Против «возможной беременности» у нее сейчас не было козырей. Савицкий, стоявший в дверях, хмуро молчал, все еще не до конца вернувшись из своей собственной реальности в расследование.

Алина, опираясь на мужа, сделала первый, неуверенный шаг к двери. Проходя мимо Эвы, она на секунду подняла глаза. Взгляд девушки был абсолютно ясным, холодным и цепким. Эве показалось, что этот трюк был настолько безупречно исполнен, что наверняка практиковался уже неоднократно.

Стоило им скрыться за дверью, как Юля подняла глаза на Савицкого. Она не спросила, как он, хотя взгляд ее говорил сам за себя.

— Все нормально, — кивнул капитан в ответ.

— Хорошо, — согласилась Юля. — Надо поставить возле двери и внизу кого-то.

— Настолько серьезно?

— Похоже на то. Я отправила телефоны с листочка из вещдоков убитого. Московские номера — это эскорт. Наши уже связались. Там есть у коллег засланный казачок.

— Опознали Тарусову?

— Она в эскорте у них с пятнадцати лет работала, пока в Питер не уехала.

— Впечатляет, — горько усмехнулся Федор. — Умеет Аркадий Львович жен выбирать.

Эва замерла, почувствовав, как смысл этой фразы тяжелым эхом отозвался в комнате. Она знала историю, которой так долго попрекали Федора.

Много лет назад Кирилл Федорович по старой дружбе устроил молодую жену профессора Тарусова преподавателем на свою кафедру в консерваторию. Она стала преподавать у Федора. Вскоре между ними вспыхнул страстный, тайный роман. Федор прятал эти отношения от всего мира, искренне любя женщину. У них с отцом никогда не было настолько откровенных и близких отношений, чтобы он мог прийти и поделиться своими чувствами. И эта стена отчуждения между отцом и сыном сыграла страшную роль: лишь три года спустя вскрылась тошнотворная, унизительная правда.

Выяснилось, что у его любимой женщины есть муж, и этот муж — старый друг отца, Аркадий Львович. А та самая квартира, где Федор столько раз ночевал в тайне ото всех, принадлежала профессору Тарусову, как и загородный дом, в котором они жили в остальное время.

Тогда, после скандала, Тарусов даже особо не страдал. Он легко и цинично развелся, вскоре заменив жену на новую, еще более молодую «модель» — Алину. А вот Федора та история сломала. Отец ни о чем не подозревал все эти годы, но когда грянул скандал, Кирилл Федорович в первую очередь бросился спасать репутацию кафедры и отношения с полезным другом, а не раздавленного сына. Осознание того, что его единственное, по-настоящему живое чувство оказалось просто грязным эпизодом в лицемерном мире отцовской элиты, уничтожило Федора. С того дня он навсегда запретил себе выступать на большой сцене. Музыка стала для него зоной, куда он больше никого не пускал.

Эва заметила взгляд Кирилла Федоровича. В любой другой ситуации он бы обязательно осадил сына и сказал что-то вроде: «Не паясничай!». Но теперь он молчал, лишь бессильно сжимая зубы. Его авторитет, десятилетиями державший семью в страхе, остался лежать там, в залитой солнцем столовой.

Наталья Алексеевна в комнату так и не вошла. Эва обернулась и увидела ее застывший силуэт в дверном проеме. Мать Федора смотрела не на разыгранный спектакль Тарусовых. Она не отрывала глаз от Савицкого и жадно ловила каждое его движение, его рубленые фразы, то, как он машинально потер шею. Она смотрела на старшего сына так, словно боялась, что он сейчас исчезнет, словно мираж.

А сам Савицкий цеплялся за рапорт Юли, как за спасательный круг. Убийство, эскорт, подозреваемые — сейчас это была единственная понятная ему реальность.

— Если она из эскорта, — тихо произнесла Эва, и все обернулись к ней, — то, возможно, эта вещь принадлежит ей.

Эва опустила руку в карман ветровки и достала жемчужину. Хотя связь между двумя событиями была неочевидна даже ей самой, но почему-то она это произнесла вслух.

— Это и был мой вопрос, после которого Тарусова упала в обморок, — Юля подошла к столу и подняла две сережки. На одной из них было три жемчужины, на второй — две. Она раскрыла ладонь, и Эва приложила свою. Симметрия была восстановлена. Если не думать о том, что камни теперь не прикреплены друг к другу, то лежали они идеально ровно, и было ясно, что найденная Эвой в саду жемчужина — из этого комплекта.

— Я потребовала, чтобы она сняла серьги и сравнила их. Очевидно, что на нижней петельке не хватает бусинки, — пояснила Юля. — Я обратила внимание на твой вопрос за обедом, Эва. Твоя привычка работать с антиквариатом не пропускает деталей. И мне захотелось рассмотреть эти сережки поближе.

— Как звучал твой вопрос? — Савицкий потер виски. — Я спросила, где она потеряла третью жемчужину, и самое главное — зачем врала про асимметрию, и почему ее муж с такой готовностью подтвердил эту ложь.

Савицкий опустил руку от лица.

— Тарусов — уважаемый профессор, — медленно произнес Федор, хмурясь. — Он бы никогда не стал выгораживать ее в такой