Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

променять кафедру консерватории и концертные залы на уроки пения в глуши. Но ты был настойчив и сказал, что будешь писать там диссертацию, а через год вернешься к преподаванию в столице.

Она улыбнулась без радости.

— Так мы уехали собирать материал по региональной музыке. Ты сказал, что все решил. И я поехала.

Она подняла глаза.

— Поняла только позже. Где-то за неделю до родов.

В комнате стало холоднее.

— Мы же никогда не обсуждали случившегося. Ездили по Енисею, смотрели на Северное сияние и слушали, как ледяной ветер глухо ударяется о стены домов, построенных узниками ГУЛАГа.

Она вдруг подняла глаза на капитана. Теперь они снова смотрели друг на друга, как в начале, и взгляд Натальи блуждал по выступам его скул, нахмуренному лбу, прямой линии носа.

— Ты родился за полярным кругом, во время бурана. В Норильске весна наступает в мае. В марте там еще была зима. И мы уехали до того, как наступила весна.

Она резко перевела взгляд на мужа.

— Мороз минус пятьдесят мне казался нипочем. Но я всегда ежилась, когда мы снова и снова попадали на прием к одному и тому же врачу. Я потом все сложила…

Кирилл Федорович промолчал.

— Я все поняла, когда ты говорил с матерью по телефону. Ты всегда созванивался с ней так, чтобы я не слышала. А здесь позвонила она сама, и ты подхватился и поднял трубку. Сказал, что у нас все прекрасно. Что мы насобирали столько материала, что скоро вернемся. Попросил поставить мне серию концертов и сделать громкое возвращение.

Она посмотрела на Кирилла.

— И тогда я поняла, что ты не собирался возвращаться с ребенком.

Никто не двигался.

— Репутация важнее правды, — тихо сказала Наталья. — Я видела, как сильно ты меня любишь. После того лета, мне кажется, ты и сам впервые осознал, насколько я тебе была нужна. И ты был готов дать мне все. Все, кроме чужого ребенка.

Кирилл Федорович сжал челюсть, и костяшки на его сжатых кулаках побелели. Сквозь дверь в столовую доносились строгие реплики с допроса. Минуту спустя она продолжила, словно для каждой новой фразы ей требовались новые силы.

— Я всю жизнь думала, что ты отвез моего сына в детдом.

На слове «сына» вздрогнули оба: и Федор, и Савицкий. Сквозь дверь Голубой комнаты доносился глухой голос Юли. Кто-то отвечал. Скрипнул стул. Жизнь продолжалась где-то в соседнем помещении, как будто здесь не рушилось прошлое.

Кирилл Федорович сидел неподвижно. Только пальцы его медленно разжались, как если бы он наконец перестал держаться за что-то, что давно уже было потеряно. Наталья смотрела на капитана так, словно впервые позволила себе видеть в нем не офицера, не следователя, не постороннего мужчину — а того самого ребенка, которого держала на руках в роддоме под северным ветром.

— А теперь я смотрю на взрослого мужчину… — сказала она тише. — И не понимаю, как я смогла жить после этого.

Кирилл Федорович медленно поднял голову.

— Я сделал то, что считал единственно возможным.

Он говорил спокойно, сухо. Наталья не отвела взгляда. В столовой стало так тихо, что слышно было, как в Голубой комнате отодвинули стул.

— Врач оформил документы. Мертворожденный. Все было готово.

Наталья кивнула.

— Я слышала его плач и держала на руках. Я знала, что он был живой.

Кирилл Федорович пригладил волосы. Она проследила за знакомым жестом и откинулась на стуле.

— Ты сказал, что так будет проще. Что это избавит всех от унижения. Что никто ничего не узнает.

Кирилл Федорович провел рукой по скатерти и сокрушенно кивнул.

— Но он нашел нас. Милиционер… Он перевелся в Ленинград. Подал рапорт в управление. Искал по фамилии, по концертным залам и нашел. Он приехал в Норильск за три дня до нашего отъезда.

Свет из витража лег на его лицо.

— Я мог показать ему справку из роддома. Но я принес ему его сына сам.

Слова были отрывистыми, словно он выталкивал их из себя.

— И взял с него слово, что они никогда не появятся в нашей жизни.

Федор побледнел и закрыл глаза.

— Он сдержал слово, — Кирилл Федорович посмотрел на капитана.

Эва подумала, что они снова все впятером сидели молча, пытаясь вместить в себя случившееся за Полярным кругом тридцать шесть лет назад. Наконец Савицкий поднял голову и посмотрел на Кирилла Федоровича в упор.

— Отец сдержал слово. А я своего слова не давал.

В этот момент из-за двери Голубой комнаты раздался грохот.

Глава 24. Обморок

Савицкий вскочил первым и рванул дверь на себя так резко, что она ударилась о стену. Эва и Федор бежали следом. Оцепенение, еще секунду назад парализовавшее столовую, разбилось вдребезги.

В Голубой комнате на ковре лежал перевернутый стул — именно он издал этот грохот. А рядом, живописно раскинув руки, распласталась Алина. Аркадий Львович, стоя на коленях, суетился вокруг жены, тяжело дыша и дрожащими пальцами пытаясь нащупать пульс на ее запястье.

— Алиночка! Девочка моя! Воды, ради бога, кто-нибудь! — закричал профессор, увидев вошедших.

Юля стояла в двух шагах от них. Она не выглядела испуганной. Скорее — раздраженной и предельно сосредоточенной. В руке младший следователь по-прежнему крепко держала блокнот с пометками.

Эва замерла на пороге. Ей приходилось видеть настоящие обмороки: человек падает тяжело, нелепо, как мешок, часто ударяясь об углы. Но Алина лежала безупречно красиво. Ее короткая блузка ничуть не задралась, голова аккуратно покоилась на самом мягком участке ковра, а левая рука была инстинктивно подвернута так, чтобы не ушибить локоть.

Эва застыдилась этой циничной мысли и бросилась за водой. Пальцы чуть дрожали, когда она схватила кувшин с подоконника и, расплескав от волнения воду, протянула стакан профессору.

Аркадий Львович, в отличие от Алины в ее замершей красоте, выглядел совершенно неэстетично. Он тяжело дышал, волосы сбились, было заметно, что колени болят от соприкосновения с холодным каменным полом. Он смочил губы девочки водой и похлопал ее по щеке.

В этот момент ресницы Алины дрогнули. Она издала тихий, жалобный стон и медленно, словно с огромным трудом, приоткрыла глаза.

— Аркаша… — выдохнула она, слабо сжимая его рукав.

— Я здесь, девочка моя, здесь! Пей, вот водичка, — Тарусов дрожащими руками приподнял ее голову, поднося стакан к бледным губам.

Алина сделала один крошечный глоток и отвернулась, болезненно морщась.

— Мне нужен врач… — прошептала она, прикрывая глаза рукой. — Как же все кружится… Тошнит.

Юля сделала шаг вперед, ее каблук глухо стукнул о пол.

— Скорую мы вызвать можем, — сухо сказала она. — Но ответ вам придется