Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Приятного аппетита, — произнес он.

Оксана разлила суп по тарелкам и быстро вышла. Некоторое время слышался только звон ложек.

Федор ел медленно, не поднимая глаз. Наталья держала спину идеально ровно. Отец аккуратно крошил хлеб.

Савицкий отложил ложку.

— Кирилл Федорович, — произнес он негромко, будто между прочим. — Скажите, а вы тоже бывали здесь раньше?

Ложка Натальи тихо ударилась о край тарелки.

Отец поднял глаза.

— Нет, — ответил он спокойно. — Я здесь впервые.

— Вот как, — кивнул Савицкий. — Странно.

— Что именно? — сухо уточнил отец.

— Вы сказали, что Наталья Алексеевна тогда… на фото в газете… что она была в отпуске. Я подумал, что вы были в отпуске вместе. Тем более отпуск в таком… живописном месте.

Наталья медленно вытерла губы салфеткой.

— Это был всего лишь концерт, — сказала она ровно. — Я ездила одна.

— Сколько времени вы провели здесь?

— Не помню. Какая разница, если прошло 37 лет, а у вас тут убийство, совершенное сейчас. И кража.

— Разумеется, — согласился Савицкий. — Просто уточняю. Надо же о чем-то говорить за обедом. Решил, что тема убийства может испортить аппетит.

Он взял стакан с водой, сделал глоток и, не отрывая взгляда от отца Федора, добавил:

— А все же почему вы не поехали в отпуск с женой?

Федор поднял голову. Эва почувствовала, как его нога под столом напряглась.

— При чем здесь это? — спросил Кирилл Федорович.

— Да ни при чем, — ответил Савицкий спокойно. — Просто интересуюсь. Иногда совпадения оказываются… любопытными. Странно, что вы не помните.

— Да? А вы капитан, помните, что делали летом тринадцать лет назад?

Наталья смотрела прямо перед собой. Тарусов наблюдал с любопытством и время от времени подмигивая Алине.

— Вот видите, капитан, — с ледяным достоинством подытожил Кирилл Федорович.

— Молодежи свойственна горячесть. — кивнул Тарусов. — За это мы ее и любим, верно?

Алина не рассмеялась. Она сосредоточенно водила ложкой по супу. И лишь, когда профессор тронул ее запястье, улыбнулась мужу.

Эва так и не притронулась к супу. Пальцы в кармане нащупывали гладкую поверхность жемчужины. Она старалась не смотреть слишком долго, но взгляд сам возвращался к лицу Алины.

Та сидела вполоборота, и солнце из витража мягко подсвечивало ее профиль. В правом ухе поблескивали три жемчужины — аккуратной вертикальной линией, одна под другой. Волосы чуть сдвинулись, и на секунду открылось левое ухо.

Там было две.

Незначительная деталь. Но в этой столовой, где все стремилось к правильности — ровная скатерть, идеально поставленные приборы, безупречная осанка Натальи Алексеевны, — эта маленькая несимметричность вдруг резала глаз.

— Очень красивые серьги, — произнесла Эва спокойно.

Алина подняла взгляд.

— Правда? Спасибо.

— Они у вас… одинаковые?

Вопрос прозвучал мягко.

Алина машинально коснулась уха. Движение было едва заметным, словно она просто поправила прядь.

— Да. Почти.

Тарусов глянул на жену и улыбнулся:

— Это называется асимметрия. Я уже выучил. Молодежь так носит. Алиночка у меня девушка современная.

Алина коротко взглянула на мужа и тоже улыбнулась.

Эва чуть наклонила голову.

— Просто показалось, в одном ухе три жемчужины, а в другом две. Это странно.

Юля перестала листать телефон.

Наталья Алексеевна не подняла глаз, но ее ложка замерла над тарелкой.

Алина снова коснулась серьги, теперь она делала это одновременно двумя руками. Потом посмотрела на Эву чуть высокомерно. А может ей показалось.

— Так и задумано, — сказала она. — Мне нравится, когда не все идеально.

— А вот Наталья Алексеевна предпочитает классику, — посмотрел на жену друга Тарусов. — Правда, Наталья Алексеевна?

Наталья подняла взгляд.

— Правда, — произнесла она безэмоционально.

— Ну да… — кивнул Тарусов с легкой усмешкой. — Безупречность во всем.

Контраст был почти физическим: строгие жемчужные бусы Натальи: симметричные, выверенные, традиционные. И намеренно нарушающие правило серьги Алины.

Эве показалось, что жемчужина в кармане стала тяжелее.

В этот момент Алина наклонилась к тарелке, и свет из витража скользнул по ее левому уху. Крепление у серьги с двумя жемчужинами выглядело иначе, чем у первой. Всего лишь крошечная деталь.

Но Эва уже не могла отвести взгляд. В этот момент у Савицкого зазвонил телефон.

Звук показался чересчур громким для этой светлой, почти показательной тишины. Все головы повернулись к нему одновременно.

Он посмотрел на экран. Лицо не изменилось. Поднял трубку.

— Да.

Выслушал первую фразу, не двигаясь. Потом медленно отодвинул стул.

— Минуту.

Он отошел к кофемашине у дальней стены. Встал спиной к столу. Говорил тихо, но короткие фразы все равно долетали обрывками:

— Повторите… — По всем журналам? — И по архиву тоже? — Нет, проверьте еще раз. Этого не может быть.

Он замолчал. Слушал. Очень долго.

Потом вдруг опустился в кресло рядом с кофемашиной. Резко, будто ноги перестали держать. Телефон все еще был у уха.

— Понял, — сказал он наконец.

Отключился.

Несколько секунд сидел, не поднимая головы. Никто не притронулся к супу. Олег Витальевич потер лоб. Провел ладонью по лицу. Потом медленно встал. Плеснул воды из кувшина на ладонь и протер ею лицо. Не глядя на стол, начал делать кофе.

Звук капсул, щелчок, глухое урчание машины, В застывшей тишине казалось оглушительным.

Он поставил под носик две чашки.

Кофе потек темной струей. За столом никто не двигался.

Савицкий взял обе чашки и пошел обратно. Одну поставил перед Юлей, не глядя.

Юля подняла на него глаза.

— Я бы выпила капучино, — сказала она тихо.

Он посмотрел на нее так, будто не понял слов.

— Что?

— Капучино, — повторила она. — С молоком, если можно. Там есть кнопка.

Юля не отвела глаз. В ее взгляде было что-то большее, чем просьба — там была тихая, почти материнская настойчивость. Она тоже видела, как побелели его костяшки, как застыл его зрачок, и сейчас буквально вытаскивала его за руку из той бездны, в которую он провалился после звонка.

Он еще секунду смотрел на нее, не фокусируя взгляд, словно возвращался издалека. Потом кивнул, но чашку не забрал. В столовой стало слышно, как натужно зашипел капучинатор, взбивая молоко. Этот резкий, бытовой звук разрезал мертвую тишину, как нож — холст.

Эва видела, как рука Олега Витальевича, до этого безжизненно лежавшая на рычаге, вдруг снова обрела твердость. Как будто необходимость разбираться в том, как сделать кофе, наконец окончательно вернула его в происходящее.

Поставив дымящуюся чашку перед Юлей, он вернулся на свое место. Рука его оставалась на столе чуть дольше, чем нужно. И только тогда он впервые посмотрел на Наталью Алексеевну.

— Интересно, — произнес он наконец. Голос был спокойный. — В тот день в роддоме не было ни одной роженицы.

Наталья Алексеевна медленно подняла взгляд