Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Эва, девочка моя…

— Нет, мама, — сказала Эва, не глядя на мать. — Не сейчас.

И тоже вышла из комнаты. В коридорах было довольно темно, хотя на улице ярко светило солнце и время близилось к обеду. Федора она нашла в картинной галерее рядом с органным залом. Он сидел на кушетке, прислонившись к стене и прикрыв глаза слушал звуки, разносившиеся по замку. Эва подошла ближе и провела нежно ладонью по волосам Федора, села рядом.

— Она закрылась в органном зале и не выходит уже двадцать минут, — не поворачивая головы сказал Федор.

— Она играет «Цветы дикой груши». Я привыкла, что эту мелодию играешь только ты.

— Я тоже удивился, что ей знакома эта мелодия. Думал, может оставил на органе ноты, но нет. Ноты все закрыты в шкафу. А она ее играет.

— Мне казалось, что эта музыка только «наша».

— Это самое странное. До того, как мы встретились я нашел ее в библиотеке замка. До тебя она всегда звучала как покаяние.

— Неудивительно, если вспомнить, что Станислав Амброжевский написал ее, думая что стал причиной гибели Алены и ребенка.

— А она выжила и начала новую жизнь. — Федор повернулся к ней и провел ладонью по овалу лица, поправляя волосы Эвы. — Помню, твой шок, когда ты поняла, что не совсем француженка, как всегда считала, и история вашей семьи началась здесь под старой грушей, где Алена и Станислав назначали друг другу свидания.

Эва вспомнила, как их первый серьезный разговор с Федором тоже состоялся под старой грушей, когда хлестал дождь и ветер срывал ветки. Кажется, с того момента, прошло не семь месяцев, а целая жизнь. Она не ответила и он продолжил.

— Я не знал, что дикие груши так долго живут. Садовые отплодоносили и погибли, а эта… стоит. Ты знала, что в Дагестане есть груша, которой уже 500 лет.

— Дикая, — улыбнулась Эва.

— Совсем дикая, — вдруг легко рассмеялся Федор.

— Я рада, что тебя отпустило.

— Не отпустило, Эва. Я просто… держусь, — он усмехнулся коротко, без радости. — Меня трясет. Но я держусь.

Он кивнул в сторону органного зала, откуда тянулась музыка.

— Ты видела ее лицо? Когда Юля подняла фото. И как отец… как он сразу стал каменным. Это не «просто концерт».

Федор провел ладонью по лбу, будто стирая с него чужую мысль.

— И еще… в тот вечер, помнишь? Ты говорила, что слышала шепот за дверью. «Это тот замок?» — он повторил медленно, как будто сам проверял, правда ли такое возможно было услышать. — Тогда я не придал значения. А сейчас…

Он резко вдохнул.

— Савицкий не имеет права устраивать здесь театр и вытаскивать на стол чужие кости. Он играет в правду, как будто это его личный концерт и он уже на сцене.

Федор сжал пальцы на колене.

— Я не знаю, что именно было у мамы с этим замком. Но знаю одно: если она закрылась там и играет это, значит, ей не просто плохо. Ей очень плохо. И скорее всего, страшно.

Музыка на секунду сбилась, словно рука дрогнула над клавишами. Потом снова пошла ровно, но уже иначе: быстрее, жестче, как шаги по камню.

Эва подняла глаза на двери органного зала, виднеющиеся в арке из галереи. Казалось, замок слушает вместе с ними.

— Я пойду к ней, — сказал Федор и уже начал вставать. — Она должна меня впустить.

— Стой, — тихо остановила Эва. — Ты ворвешься — и она замкнется еще сильнее.

Федор посмотрел на нее так, как смотрят люди, которым только что сказали «не дыши», когда они тонут.

— А что делать? Сидеть и слушать? — он кивнул на стены. — Она играет так, будто сейчас сломает к чертям все эти клавиши.

Эва хотела ответить, но музыка вдруг оборвалась. В тишине стало слышно, как вдалеке что-то хлопнуло.

Федор вскочил первым.

— Она захлопнула орган, — сказал он. — Пошли.

Они сорвались на бег, и звук их шагов, гулкий и неровный, заполнил тишину галереи, пока они не оказались у тяжелых дверей органного зала. Дверь была по-прежнему закрыта. Федор поднял руку, чтобы постучать — и замер.

Изнутри донесся шорох. Не шаги. Будто кто-то быстро вытирал ладонями лицо.

— Мама… — выдохнул он.

Дверь открылась сама.

Наталья Алексеевна стояла на пороге. Лицо с застывшей маской. Но глаза были красные, и это была единственная ее «ошибка». Она держалась, как обычно держатся люди, умеющие падать красиво и так, чтобы никто не услышал удара.

Ее взгляд скользнул по Эве. Как всегда холодный, вежливый, чужой.

— Федор, — сказала она спокойно. — Не сейчас.

Федор дернулся, будто его ударили словом.

— А когда, мама? — голос у него дрогнул. — Когда ты снова решишь, что все нормально, и сыграешь нам еще одну «мелодию из старого отпуска»?

Наталья Алексеевна поджала уголки губ. Почти улыбка, но ключевым в этом было слово «почти».

— Ты не понимаешь, что сейчас делаешь, — произнесла она.

— Я как раз начинаю понимать, — выдохнул Федор и на секунду сжал кулак, но тут же разжал. — И мне это не нравится.

Она перевела взгляд в коридор, туда, где был путь обратно в столовую.

— Оставь все, как есть. Лучше не вороши прошлое.

Эва почувствовала, как по коже проходит тонкая изморозь.

— Встретимся через час за обедом. — Она прошла мимо них и скрылась в коридоре.

— Черт! — Федор ударил по стене и эхо разнесло звук по замку.

Эва коснулась его плеча легким движением.

— Пошли подышим немного в саду. Здесь становится невыносимо.

Федор ни слова ни говоря пошел рядом с ней. Они зашли в номер за ветровками и вышли в сад. Солнце ударило в глаза, и Эве показалось, что весь тот мрак остался за стенами. А здесь… здесь в воздухе была весна, здесь пели птицы. И только милицейские машины у ворот напоминали о случившемся. Они одновременно повернули головы и посмотрели в сторону калитки, ведущей в парк, а потом взялись за руки и вышли в сад.

За калиткой они свернули на узкую дорожку вдоль старых яблонь. В воздухе стоял густой весенний запах: сырой земли, трескающейся коры, распускающихся первоцветов. Где-то над ними глухо жужжали пчелы. Жизнь шла так, будто замок не был оцеплен.

Федор шел молча. Только сильнее сжимал ее пальцы.

— Странно, — наконец сказал он. — Внутри мрачно, темно. А здесь… апрель, солнце.

Эва подняла голову. На ветках уже распустились первые цветы: тонкие, полупрозрачные бело-розовые бутоны. Сколько нежности и силы в этих цветках, подумала она.

Они дошли до края сада и остановились. Дикая груша стояла полностью