Зарубежный детектив-2. 2026. Компиляция. Книги 1-9 - Алисия Хименес Бартлетт

— Пожалуйста. — Он посмотрел, как я закуриваю. Я предложил ему свой портсигар, но он покачал головой. Он подошёл к своему столу и устроился, прислонившись к нему спиной и скрестив руки и лодыжки.

— Вы настойчивый человек, мистер Марлоу, — сказал он беспечно.

— Хотите сказать, что я заноза в заднице.

— Я этого не говорил. Я восхищаюсь настойчивостью.

Я потягивал свой напиток, курил и осматривал комнату.

— А чем именно вы занимаетесь, мистер Хэнсон? — спросил я. — Я знаю, что вы управляющий, но что именно от вас требуется?

— Вы удивитесь, сколько административного персонала вовлечено в управление таким клубом.

— Мистер Каннинг даёт вам свободу действий?

Его глаза слегка сузились.

— Более или менее. У нас, можно сказать, есть взаимопонимание.

— Какое именно? — Мне казалось, что я знаю много людей, которые понимают друг друга.

— Он оставляет управление клубом на меня, и я не беспокою его, когда возникают трудности. Если только трудности не… как бы это сказать? — мне трудно самому с ними справиться.

— И что тогда?

Он улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки.

— Тогда мистер Каннинг берёт всё на себя, — тихо сказал он.

Я поймал себя на том, что моргаю, как будто в глаза попала пыль. Бурбон, казалось, наводит свои чары ужасно быстро.

— Я вижу, — сказал я, — вы питаете здоровое уважение к своему работодателю.

— Он такой человек, который вызывает уважение. Кстати, как вам напиток?

— Мой напиток очень хорош. На вкус он напоминает запах горящего гикори[154] осенними вечерами в глухих лесах Кентукки.

— Ну, мне кажется, вы в некотором роде поэт, мистер Марлоу.

— В свое время прочёл пару строк Китса. И Шелли тоже. — О чём, чёрт возьми, я говорю?

Мой язык, казалось, внезапно обрел свой собственный разум.

— Но я пришёл сюда не для того, чтобы говорить о поэзии, — сказал я. Я почувствовал, как скольжу по дивану, и попытался сесть прямо. Я посмотрел на стакан в своей руке. Алкоголь в нём дрожал, а кубики льда стучали друг о друга с мягким звуком, как будто они обсуждали меня между собой. Я снова, моргая, оглядел комнату. Солнце ярко светило в окно, пронзая, как лезвие меча, деревянные жалюзи.

Хэнсон внимательно наблюдал за мной.

— Зачем вы пришли сюда, мистер Марлоу? — спросил он.

— Я пришел поговорить с вами о Питерсоне, так? — сказал я. — То есть Нико Питерсоне.

У меня снова возникли проблемы с языком; он, казалось, увеличился примерно в два раза больше обычного и сидел во рту, как горячая мягкая картофелина с щетинистой кожурой.

— Не упоминая его сестру. — Я нахмурился. — Хотя я уже упоминал о ней. Линн, так её зовут. Звали. Симпатичная женщина. Красивые глаза. Красивые зелёные глаза. Конечно, вы её знаете.

— Неужели?

— Конечно. — Теперь у меня были трудности с моими «с»; они всё время цеплялись за мои передние зубы, как завязанные в узел кусочки зубной нити. — Она была здесь в тот день, когда я пришёл к вам. Когда это было? Впрочем, это не имеет значения. Мы встретили её, когда она выходила из… из…выхдиа…, из ба… из бассейна. — Я наклонился вперед чтобы поставить стакан на низкий стеклянный столик перед диваном, но просчитался и отпустил его раньше, когда оставалось ещё несколько дюймов, и он с резким треском приземлился на стекло.

— Знаете что, — сказал я, — мне кажется, я…

Затем мой голос, наконец, сдался. Я снова сполз на диван. Хэнсон казался очень далеко и высоко от меня и как-то подрагивал, как будто я тонул и смотрел на него из-под воды сквозь колышущуюся поверхность.

— С вами всё в порядке, мистер Марлоу? — спросил он голосом, который эхом отдался у меня в ушах. Он по-прежнему стоял, прислонившись спиной к столу и скрестив руки на груди. Я видел, что он улыбается.

С большим усилием я заставил свой голос снова заработать.

— Что ты подмешал в напиток?

— Что это? Вы, кажется, глотаете слова. Я-то думал, что вы из тех, кто умеет держать себя в руках, мистер Марлоу. Похоже, я ошибся.

Я протянула руку в безумной попытке схватить его, но он был слишком далеко, и, кроме того, не думаю, что бы у моих пальцев хватило сил за что-то зацепиться. Внезапно я потерял над собой контроль почувствовал, что тяжело падаю на по, как мешок с зерном. Потом свет медленно погас.

Это был не первый раз в моей жизни, когда мне подсунули Микки Финна,[155] и, вероятно, не последний. Как и со всем остальным, вы учитесь справляться с этим или, по крайней мере, с последствиями. Как сейчас, например, когда я пришёл в себя и понял, что лучше не открывать глаза сразу. Во-первых, когда вы находитесь в таком состоянии, даже самый приглушенный луч дневного света может ударить вам в глаза, как брызги кислоты. С другой стороны, всегда лучше позволить тому, кто тебе это подсыпал, думать, что ты всё ещё в отключке — так ты получишь время, чтобы поразмышлять о ситуации и, возможно, обдумать свой следующий шаг, в то время как твоё тело приспосабливается к сложившимся обстоятельствам и окружению, в котором оно находится.

Первое, что я понял, я был связан. Я сидел на стуле с прямой спинкой и был привязан к нему верёвкой. Мои руки тоже были связаны за спиной. Я не шевелился, просто сидел, опустив подбородок на грудь и закрыв глаза. Воздух вокруг меня был тёплым, как шерсть, и мне казалось, что я слышу, как вода мягко плещется с глухим, гулким звуком. Был ли я в ванной? Нет, это место было больше. Потом я почувствовал запах хлорки. Значит, бассейн.

Голова у меня была словно набита ватой, а синяк на спине, который поставил мне Лопес, обрёл совершенно новую жизнь.

Рядом кто-то застонал. В стоне чувствовался хриплый звук, который сообщил мне, что стонущий испытывает большие страдания, возможно, даже умирает. На секунду мне показалось, что это я услышал себя. Затем в нескольких ярдах раздался голос:

— Дайте ему воды и приведите в чувство.

Я не узнал этот голос. Это был голос мужчины, немолодого. В нём была какая-то резкость. Кому бы он не принадлежал, его обладатель явно привык отдавать приказы и подчиняться им.

Затем послышались рвотные позывы, хриплый кашель и плеск воды о камень.

— Он почти готов, мистер К., — произнёс другой голос. Этот, кажется, был мне знаком или, по крайней мере, я слышал его раньше. Произношение было знакомым, но не тон.

— Не позволь ему этого, —