Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

гулким эхом нарушал рассветную тишину. Улица была безлюдна, хотя впоследствии кое-кто утверждал, что как раз в тот момент Фред Корди, сапожник-атеист, стоял возле своего окна на втором этаже и широко улыбался.

Местный констебль, дрожа всем телом, вынужден был позвонить в Гластонбери. На том конце провода ему пообещали, что в более подходящее время в Стоук-Друид прибудет инспектор Гарлик или, уж во всяком случае, сержант, и повесили трубку. До ушей сквайра Уайатта новость дошла только в семь утра, и он разразился потоком ругательств в духе своих предков. Местные жители будто сговорились до поры до времени не посвящать молодого викария с лицом невинного агнца в то, что произошло, поэтому преподобный Джеймс узнал о печальном событии лишь во время вечернего чая, когда к нему пожаловал инспектор Гарлик.

Чаепитие викария прервала миссис Ханивелл, пожилая экономка, которая проводила в его кабинет полицейского. Немного постояв в дверях, она стремительно ретировалась.

– Боже, – признавалась она впоследствии голосом, полным благоговения, – временами он и правда похож на священника, клянусь!

Она и не предполагала, что лицо викария может обрести столь суровое выражение, а глаза стать холодными, точь-в-точь как у местного каменного изваяния.

– Понимаю, – промолвил преподобный Джеймс, когда инспектор Гарлик, пользуясь обтекаемыми фразами, кратко ввел его в курс дела. – Я хорошо знал мисс Мартин. Она была нашей органисткой. Она… – Викарий сжал в кулаке ручку. – Могли бы вы объяснить, инспектор, как мисс Мартин нашла свою смерть?

– По-моему, сэр, это несчастный случай.

– Несчастный случай?

Инспектор Гарлик, плотный мужчина с родинкой на щеке и невозмутимым взглядом похожих на щелочки глаз, посмотрел куда-то в сторону:

– Ну а что же это, по-вашему, сэр?

Его собеседник молчал. Даже умник из умников порой не замечает того, что творится у него под носом. Инспектор Гарлик догадывался, что в душе викарий рвет и мечет. Предположить, что миниатюрная, полная энергии мисс Мартин добровольно рассталась с жизнью, – это просто абсурд.

– Так что же это, сэр? – повторил инспектор.

– Благодарю вас. Вы можете идти…

– Выставил меня за дверь, – кипя от негодования, сообщил Гарлик сержанту, который дожидался его в прихожей. – Аристократ, глядите-ка! Ну да ладно, сынок. Здесь нам все равно делать нечего.

На лице сержанта было озадаченное выражение.

– В Стоук-Друиде? А я думал, что…

– Повторяю, – отчеканил Гарлик, – здесь нам больше делать нечего.

Конечно, у инспектора Гарлика не было никаких иллюзий. Недолгие расспросы в доме покойной, пара-тройка кружек в «Лошадиной голове» и в «Лорде Родни», небольшой променад по деревне – и он догадался об анонимках. Однако суперинтендент, не говоря уже о начальнике полиции, подобные истории терпеть не мог. Он их просто ненавидел. А случались они довольно часто, и полицейские предпочитали закрывать на них глаза.

«Так что не вмешивайся, Дэйв Гарлик, – увещевал сам себя инспектор. – Не суй свой нос, куда не следует, если только сверху не велят. А сверху не велят».

Коронеры из Гластонбери сыграли ему на руку – вот аноним-то, должно быть, посмеялся тогда от души!

Поскольку пожилой доктор Спенлоу находился в отпуске, вскрытие трупа было проведено его стоук-друидским коллегой, здоровяком-тевтонцем доктором Шмидтом, человеком весьма серьезным. Он заключил, что мисс Мартин, помимо того что являлась девственницей, не страдала хроническими заболеваниями и скончалась в результате утопления. Однако коронера одолела жалость: полагая, что мисс Мартин лишила себя жизни вследствие неразделенной любви, и желая спасти доброе имя несчастной, он надавил на присяжных, чтобы они вынесли вердикт о смерти в результате несчастного случая. Сей вердикт был вынесен единогласно, а инспектор Гарлик, посвистывая, вернулся в Гластонбери.

И все продолжали помалкивать.

События могли бы принять совсем уж неприятный оборот – особенно после похорон, на которых сестра Корделии Мартин истерически рыдала на ее могиле, – если бы аноним не притих на несколько недель.

В деревне царили тишина и спокойствие. Преподобный Джеймс, хоть все еще и кипел от гнева, старался найти успокоение в своем призвании и многочисленных обязанностях, из которых состоит жизнь викария даже скромного сельского прихода. А потом прогремел настоящий взрыв.

Во второй половине дня в субботу, тринадцатого сентября, преподобный Джеймс собирался побаловаться чайком у себя в кабинете, окна которого выходили на северный придел церкви. Преподобный Джеймс как раз закончил работу над проповедью, которую намеревался прочесть на следующий день, когда миссис Ханивелл внесла поднос с чаем и послеобеденной почтой.

Писем было всего два; верхнее – в самом заурядном конверте с адресом, написанном печатными буквами синими чернилами. Наливая себе чай, преподобный Джеймс не спеша вскрыл первое письмо. Пробежав его глазами, он перечитал его вновь. А потом резким движением нажал на звонок, чтобы вызвать миссис Ханивелл, которая влетела в кабинет, подобно пуле.

«Боже!» – прошептала она, распахивая дверь.

Преподобный Джеймс стоял за письменным столом. Его обычно румяное лицо побледнело, дышал он тяжело.

– Миссис Ханивелл, – начал викарий без предисловий, – что вам известно об анонимках, подписанных некой Вдовой? Я хочу услышать правду, миссис Ханивелл.

Почтенная экономка ухватилась за подол своего передника и поднесла его к губам:

– Сэр, мне неизвестно ни…

– Я намереваюсь вытащить это дело на свет божий, – ударил кулаком по столешнице преподобный Джеймс. – Во имя всего святого, мы должны узнать правду!

Миссис Ханивелл будто язык проглотила, поскольку в очередной раз викарий ее жутко напугал. В тот момент он выглядел так же непреклонно, как старик-священник в Стоунастоне. Опустив глаза на письмо и перечитав первые слова, преподобный Джеймс почувствовал себя почти больным от осознания того, что ему предстояло исполнить.

«Вот это да! Вы и Джоан Бэйли…» – так начиналась анонимка.

Глава вторая

В тот же субботний день, примерно в то же время, когда преподобный Джеймс принял решение, такси, приехавшее из Бристоля, подкатило ко входу в церковь на западной оконечности Хай-стрит. Из него вышел тучный джентльмен, бочкообразная фигура которого была затянута в белый костюм из шерсти альпаки.

Хай-стрит с ее опрятными тротуарами, плавно сбегавшими к имению на противоположном конце, была погружена в послеполуденную дрему. Если не считать нескольких припаркованных машин, улица была совершенно пустынна. За стенами каменных домишек и над лавками с яркими вывесками жены, позвякивая посудой, звали к чаю мужей, которые прилегли вздремнуть после обеда.

Тучный джентльмен, не без труда выбравшись из автомобиля, стоял, уперев кулак в бок – ни дать ни взять Виктор Гюго, – и оглядывал улицу с барской, даже надменной ухмылкой. Очки в черепаховой оправе были сдвинуты на кончик массивного носа. Большая лысая голова оставалась открытой осеннему ветру, пока таксист не выудил из автомобиля шляпу и не водрузил ее на макушку своего пассажира.

– Так это и есть Стоук-Друид? – произнес сэр Генри Мерривейл, презрительно