От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Теперь пригубил Мартын. Кедров сказал о том, о чём Глеб много думал, но не мог с такой ясностью осознать секрет и своей судьбы и послевоенной судьбы страны. Всё верно говорит Кондрат, так и было. Они вернулись с фронтов и, встав у рычагов власти – сверху донизу, – не рядясь о чинах, снова пошли в бой. Ну, вообще говоря, об этом сказано много, фильм «Председатель» чего стоит! Там Ульянов бывшего фронтовика сыграл потрясающе. Однако же… О чём-то Кондрат недоговаривает. Разговор пошёл крупный, под стать сегодняшнему историческому дню, надо идти на глубину, ставить точки над «и».

Поддал жару:

– Кондрат, чего кряхтишь вокруг да около? Давай напрямую, ты о чём толкуешь? Или огонь на себя боишься вызвать?

Кедров медлил. Не потому, что раздумывал, как ответить, – не знал, что сказать. Скоро стукнет шестьдесят, опыта с лихвой, взобрался на вершину умений, хворь не накрыла, не высох, не усох, мудрость пришла, память не дырявая, не в маразме. Жизнь удалась. В торопливых повседневностях, замороченный аппаратной суетой, он уже давно не размышлял о превратностях своего земного бытия, а ведь есть над чем подумать. Отсчёт этого бытия Кондрат вёл с того предвечернего часа на Висло-Одерском плацдарме, когда его живым-невредимым откопали в полузасыпанной свежим разрывом предыдущей воронке – рыть окопы было некогда, на голый берег высадились. В тот миг он даже не понял, что чудом избежал верной смерти. Отряхнулся, словно пёс, вылезший из воды, чесанул пятернёй волосы, чтобы стряхнуть песок пополам с глиной, и побежал по войне дальше. Когда представили его к Герою, тоже не врубился, фронтовая текучка так заедала, что не до наградных переживаний. Но когда присвоили Золотую Звезду, когда вся рота в его сержантскую честь устроила удалой сабантуй, – только тогда он начал осознавать, что произошло там, на плацдарме: лейтенанта Кудряшова убило, и он, сержант, подхватив рацию, принял командование, вызвал огонь на себя. Да, с того дня пошёл новый отсчёт бытия. Позвали в МГИМО, потом на престижную должность в ЦК – в ту пору Кондрат в свою жизнь не вдумывался, места себе не приискивал. Коли позвали, значит, нужо́н. Звали бы в инженеры, работал бы на заводах, как Мартын. Но после ХХ съезда кое-что начало меняться – и в стране, и в его жизни. Бывшие фронтовики, ставшие правящим слоем, на фоне хрущёвских назначенцев негласно называли себя сталинской элитой. А вот дальше… Дальнейшее Кедров давно не осмысливал, спокойно плыл по течению. Но смерть Леонида Ильича – да, это рубеж, Мартын неспроста зовёт на глубину. А что там, на глубине? Придётся доискиваться по ходу…

Наконец заговорил:

– Чтобы невпопад не стрелять, давай разбираться, что с нами произошло. Начинали мы простыми солдатами, нас миллионы с фронта вернулись, и перед каждым Сталин распахнул дверь в большую жизнь. Поступай в институт без конкурса, высшее образование – пропуск в завтра, первым парнем на деревне станешь. Понятное дело, выйдя из боя, фронтовики по реальному делу тосковали, из миллиона только тысячи пошли учиться – дело трудное, в руках сила есть, но мозги-то на войне простыли, не до науки. А мы с тобой пошли, хотя учиться было труднее, чем воевать. – Нажал голосом. – Мы с тобой были нужны Родине, и снова – в бой, каждый с самим собой. Так я говорю?

– Говори, говори. Ты меня знаешь, если что, у меня не заржавеет.

– Выучились. И как на войне, никуда не просились – шагали по приказу. Но Сталин сделал ставку на фронтовиков, и нас с тобой потащили вверх. Я же понимаю, как это делается. Просто, очень просто. Была когда-то разнарядка заталкивать в партию рабочих, и мы им семь вёрст до небес сулили. – Нахмурился. – Промахи у власти были, без перекоса не обошлось, беспартийных стали придерживать. Потом поступила команда звать в ЦК людей с производства…

– Ты не представляешь, как на меня жали.

– Глеб, я тебе пить больше не дам. Ты что, забыл, как приезжал ко мне за советом, а я по дружбе разобъяснил, что в аппарат ты уже опоздал, здесь карьерная толчея, много лишней докуки, бесшумно карьеру не сделаешь, и лучше бы на заводе остаться, там тебе рост обеспечен.

– Тьфу! Извини, Кондрат.

– Возвращаюсь к мысли. Сталин на таких, как мы с тобой, сделал ставку, но нам-то надо было соответствовать.

Мартын вдруг громко расхохотался.

– А теперь ты промазал. Мыльницу банную помнишь? Так соответствовал, что зад от стула не отрывал, жиром заплыл.

– О-о! Да, это история.

История и впрямь была памятная. Примерно к тридцати пяти Кедров, который вёл сидячий, чиновный образ жизни, начал округляться, и Мартын не предложил, нет, жареными словами потребовал, чтобы Кондрат отправился с ним в баню. В Сандуны? Какие Сандуны! В самые что ни на есть простецкие – в Чернышевские. Давно уж нет тех бань, снесли, а в ту пору они славились, ибо в центре, внутри бульварного кольца, метров сто от храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке. В подвалах там топили угольные печи, и свежий пар шёл в общую парилку, где всегда было туманно и горячо. Вспомнив солдатские времена, поскоблились, потом Мартын велел обтереться насухо и поставил лицом к стене. Тело распаренное да вдобавок жарко, и с Кондрата полил пот. А Глеб острым краем пластмассовой мыльницы водил по спине от поясницы до плеч. После каждого прогона показывал мыльницу – она наполовину заполнялась чистым, без воды, по́том. Три кэгэ за один банный сеанс снял с него Мартын знаменитым приёмом боксёров – для сгонки предбоевого веса.

– Ну, вспомнил, как начал соответствовать? – продолжал смеяться Глеб.

– Сколько раз ты меня в баню таскал?.. По-моему, всего-то раз пять. Но вот что чудно́. Помнишь, в прихожей Чернышевских бочковое пиво наливали? Так мы же с тобой после парной восполнялись кружек по пять на брата, а вес всё равно с тех пор стабилизировался. Как в «Кубанских казаках», каким я был, таким я и остался.

– Слушай, казак лихой, орёл степной, а с мозгами-то как? – в своей манере подначил Мартын. – Неужто тоже прежний?

Это был приказ возвращаться к главной мысли, и Кондрат стал размышлять дальше.

– На чём я остановился?.. А, нас с тобой по замыслу Сталина потащили вверх. На высоком галопе шли, как тогда говорили, для скорости огурцы шайбами резали. Я в ЦК партии от души вкалывал, аж дым из ушей валил, в те тощие годы у нас ни квартир, ни хороших зарплат не было, зато рабочий день не нормирован. Нам с Зиной две комнаты в общежитии дали, там Димку и