Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

человеком, будто открываешь новый роман. Поначалу безусловно интересно все, как интересна любая новинка. А потом… Потом, когда ты много прочитаешь, становится ясно, бессодержательный ли это комикс или эпопея, каждая глава которой захватывает все полней. Такую книгу ведь хочется перечитывать, возвращаться к ней, как ты, например, каждый год перечитываешь «Джейн Эйр». Так и в любви. Счастье любви, должно быть, в том, чтобы всегда и во всем быть захваченной любимым, поражаться неожиданным открытиям в нем, радоваться не увиденной прежде новизне, и при этом самой быть также интересной тому, кого любишь. Вот последнее — истинный труд души. Как труд писателя, это тоже творчество…

— Это все философия… — Нина тяжело вздохнула. — Но если развивать сказанное тобою… Вот Дорн — он как книга на непонятном языке. И словаря нет.

Багратиони насторожился. Дорн?! Только этого не хватало!

— Ты получила письмо от Дорна? — с наигранным безразличием спросил Иван Яковлевич. — Отчего ты не покажешь его мне? Наверняка он что-то написал и для меня.

Нина вколола иголку в шелк и принялась подбирать тон нитки к лепестку василька — она шила гладью.

— В том-то и дело, — сказала печально, — что от Дорна давно ничего не было. Последнее письмо пришло из Тетуана. А ты его видел.

«Видимо, — подумал Багратиони, — писать из прифронтовой полосы Дорн считает либо опасным (возможна перлюстрация), либо бесполезным (письмо может не дойти). Но нельзя же ему оставаться без связи. Центр должен что-то предпринять, послать связного, информация Дорна необходима республиканцам».

— И знаешь, папа, — не поднимая головы от рукоделия, проговорила Нина, — может быть, будет лучше, если ты сам станешь писать Дорну, а он будет отвечать прямо тебе? Я все-таки уже большая, и мне неловко, что ты можешь прочитать письмо, которое я пишу… как-никак… молодому человеку. И которое мне пишет молодой человек.

— Да? — Багратиони хотел перевести все в шутку, но ему вдруг стало страшно за дочь. «А кому в душе своей предназначает письма Дорн? Молодой девушке, готовой любить и стать любимой? Или только ее старому папе? — Багратиони хотел надеяться на последнее. Он помнил о Лоре Гейден. — Я не дам разгореться этому пожару», — решил. Упрекнул себя в эгоизме, но решил твердо. Даже порадовался, что сейчас Дорна нет в Лондоне. Хотя его отсутствие, чувствовал, сказывается на результативности работы.

XX

Дост снял часть коттеджа в деревушке неподалеку от Бордигеры. В Риме он выяснил, что мадам Картье, прожив недолго в пансионате для туристов, поехала в Сан-Ремо, ведь мадам интересуется цветоводством, а в Сан-Ремо как раз цветочная выставка.

Фрицу уже казалось, что его усилия похожи на поиски иголки в стоге сена. С того дня как он вылетел из Берлина, его преследовали неудачи. В лондонском аэропорту Доста задержали власти. Началось с претензий к паспорту. Но он понял, куда они клонят, после вопроса: «А не пытались ли вы принять британское подданство?» Дост сообразил и очень обстоятельно рассказал о своих попытках, особенно красочно вышла сцена объяснения с чиновником из Форин офис. Когда прибыл инспектор Маккенди из Скотланд-Ярда, рассказ пришлось повторить. Потом Доста до утра продержали в участке, наутро снова появился инспектор Маккенди, тяжело глянул, но паспорт вернул и молча указал полицейским в сторону летного поля. Через полчаса Доста посадили в первый отлетающий из Британии на континент самолет. Словом, барона Крюндера из Британии выдворили. Самолет летел в Гаагу.

Дост, конечно, обрадовался, что так легко отделался от британских властей. А если он все же найдет Одиль, то его дела вообще примут самый благоприятный оборот. Дост начал разыскивать мадам Картье.

Ей, конечно, документы Идена не нужны. Ее мужу они тоже вряд ли могли понадобиться. Впрочем, Трайден, будучи дипломатом, должен грешить шпионажем, так что могла Одиль помочь муженьку. Кроме нее, подменить бювар было некому. Но тут со стороны Трайдена вполне резонен вопрос — как сумела, откуда взяла… Не признаться же, что добыла на пару с любовником. Этот вариант отпадал.

Другое дело — деньги! Вот что ей всегда было нужно. На континенте она могла бы продать досье. Но кому? Если сюртэ, зачем она поехала в Италию? А зачем итальянцам иденовский меморандум? У них насчет германской опасности свое собственное мнение, да и о намерениях союзников они осведомлены лучше всех.

В Сан-Ремо Дост Одиль не нашел, принялся кружить рядом — так попал в Бордигеру. Обшарил все пансионаты до самой французской границы, ездил в сторону Генуи, и все же не зря — увидел ее в автомобиле с каким-то военным. Ах, вот оно в чем дело… Очередной романчик! Попросил таксиста следовать за их машиной. Приехал к частной вилле. Но сколько ни дежурил возле, Одиль не появлялась, словно поселилась на этой вилле. Терять уже было нечего. И через прислугу Фриц передал записку: «Жду ежедневно с одиннадцати утра в таверне», — приложил адрес деревушки под Бордигерой, где снял часть коттеджа, подумал, приписал: «Сумма со мной». Естественно, Одиль поймет, о чем идет речь.

В тот день, 1 октября, Дост ждал в таверне до трех. Погода выдалась хмурая, тяжелые облака давили, от моря шел пар, от земли тоже, хорошая летняя гроза, казалось, разразится и принесет облегчение. Но шел осенний мелкий дождь. Дост доел креветки и вышел на веранду — больше ждать сегодня уже не имело смысла. Единственное, что обнадеживало, Одиль все еще жила на той частной вилле. Дост посмотрел на небо и подумал, что, скорее всего, его мытарства здесь скоро закончатся — курорту конец, и поедет Одиль… куда бы она ни поехала, он найдет ее хоть на дне морском, вытрясет документы или на первом суку повесит за волосы…

К таверне подъехала велосипедистка в мокром плаще с капюшоном. Дост ожидал, что Одиль приедет в автомобиле, поэтому на велосипедистку даже не посмотрел и, неторопливо закурив, раскрыл зонт.

— Хэлло, мой дорогой! Ты почему уходишь, когда я приехала?

Да, это была Одиль.

Он подошел, сбросил с ее лица капюшон, долго смотрел в бесстыжие фиолетовые глаза. Она не смутилась.

— Ты, вероятно, очень соскучился, мой мальчик, но ты плохой охотник и негодный следопыт. Я видела тебя, а ты меня — нет. Я знаю, у кого ты снимал комнату на Кола-де-Риенце в Риме, а ты обнаружил мое пристанище, когда я его уже покинула. В Сан-Ремо я дважды видела тебя в ресторане, один раз в яхт-клубе, трижды на набережной и на пляже, один раз на площади Согласия. Ты же меня — ни разу. Какие деньги ты мне предлагаешь? Видишь ли, я в тяжелом финансовом положении, развожусь с мужем,