Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

что смелость – это когда не боишься. А оказалось, что смелость – это когда боишься, но всё равно делаешь то, что должно. Как ты, когда полез ночью с аквалангом к тому баллону.

– О, это было не страшно! – отмахнулся Паоло. – Страшно – это когда у тебя заканчивается сыр пармезан посреди готовки. А всё остальное – так, мелкие неприятности.

Они смеялись, и их смех был настоящим, идущим из глубины души. А вдали, на горизонте, уже виднелся тёмный силуэт земли – Танжер, их следующая, и теперь уже не запланированная остановка, но, как оказалось, всё-таки необходимая лишь для пополнения запасов пресной воды и топлива.

Вечером, когда катамаран уже стоял на якоре в оживлённой гавани, они всей командой сошли на берег. Воздух был густым и пряным, пахнущим жареными орехами, морем и чужими странами. Они нашли небольшой ресторанчик прямо у воды, где за столиком под тёплым африканским небом еда казалась втрое вкуснее, а вино и гранатовый сок – впятеро ароматнее.

Паоло и Самира сидели чуть поодаль от остальных. Под звёздами, в свете дрожащих свечей, под аккомпанемент далёкой музыки и плеск волн, они пили вино, их руки касались, а взгляды говорили гораздо больше, чем слова. Шутки стали тише, а паузы – красноречивее.

– Мне с тобой… легко, – наконец сказала Самира, глядя на него в темноте. – Как будто я сбросила тяжёлые оковы, в которых ходила всю жизнь.

– Это потому что я не требую от тебя быть принцессой, – улыбнулся Паоло. – От тебя я требую только есть мою пасту и смеяться над моими шутками. Согласна на таких условиях?

Она кивнула, и в её глазах стояли слёзы, но это были слёзы облегчения. После они бродили одни вдоль берега, и нашли маленькую бухту, укрытую от посторонних глаз.

Они вернулись на катамаран далеко за полночь, их пальцы были переплетены. И когда люк батискафа за ними закрылся, поглотив шум порта и оставив их в тишине ночного судна, они не могли и не хотели сопротивляться тому, что уже случилось между ними в той бухте.

Эта ночь, что провели они вместе, была для Самиры не просто побегом от реальности. Это было освобождение. Это было падение в пропасть, но с твёрдой уверенностью, что на дне её ждут не острые рифы, а мягкая «перина из пармезана и базилика», как позже, смеясь, скажет Паоло. Для него же это было подтверждением того, что его чувства – не просто флирт, а что-то настоящее, выстраданное и выношенное в совместных испытаниях.

***

Утро застало Самиру в батискафе. Она проснулась от того, что сквозь иллюминатор пробивался первый солнечный луч, золотой и острый, как лезвие. Паоло спал рядом, его лицо в рассветных сумерках казалось удивительно спокойным и молодым. И тут на неё нахлынула волна смятения. Что она наделала? Всё стало так сложно! Это ведь не просто мимолётное увлечение, это… это всё серьёзно. И как теперь быть с Александром? Хотя, с капитаном всё было ясно ещё на Ибице и даже раньше. Ясно, но ею не признано.

Она тихо поднялась, накинула одежду и выскользнула наружу, стараясь не разбудить его. На палубе было пустынно и свежо. Она стояла, опершись о леер, и смотрела на просыпающийся Танжер, на розовые от зари стены домов, и не знала, радоваться ей или грустить.

Вскоре на палубе появилась Таня. Она молча встала рядом, и они некоторое время смотрели на город, не произноси ни слова.

– Кажется, я наделала глупостей, – наконец, не глядя на подругу, прошептала Самира.

– Иногда самые большие глупости оказываются единственно верными поступками, – мягко ответила Таня.

И в этих простых словах было столько понимания и тепла, что Самире захотелось обнять её. Но она сдержалась, лишь кивнула, смахнув предательскую слезу.

Вскоре на палубе появился и Паоло. Он был свеж, бодр и излучал такое количество беззаботной энергии, что ею можно было бы зарядить весь катамаран. Он подошёл к Самире, не говоря ни слова, просто взял её руку и поднёс к губам. Она не отдернула ладони. Она смотрела на него, и в её глазах читалась не растерянность, а принятие. Да, всё сложно. Но, возможно, именно так и должно быть. Он взял её за руку, и они вместе пошли к корме, чтобы смотреть, как Танжер медленно уплывает за горизонт, оставляя за собой лишь полоску дыма и воспоминания о ночи, которая всё изменила.

Запутанный клубок ревности и притворства, что так долго связывал их, начал медленно распутываться, уступая место хрупкому и настоящему чувству, что рождалось в тени большого преступления и большого океана. Но в воздухе, напоённом запахом соли и свободы, витал и другой, едва уловимый запах – запах новой лжи. И никто не мог сказать, куда заведёт их на этот раз зыбкая тропинка между доверием и предательством.

ГЛАВА 25. ТИХИЙ ЧАСОВОЙ

Воздух в маленькой комнате был неподвижным, пахло лекарственными травами, старыми книгами и пылью, которую не мог победить даже мощный кондиционер. За окном, за плотными шторами, пылал неонами ночной Шанхай – город-спрут, чьи щупальца из света и стали пытались проникнуть даже сюда, в эту тихую квартиру на окраине. Но здесь, в спальне, был свой, отдельный мир, отмеряемый не спешащими секундами, а медленным, хрипловатым дыханием старого человека в кровати.

Юнгзе Чжан поправил одеяло на отце. Тот спал, его лицо, когда-то полное силы и решимости, теперь было похоже на пожелтевший, измятый лист бумаги. Рука Юнгзе невольно потянулась к столу, где лежал его ноутбук. На экране застыла сложная симуляция – модель атмосферного фронта в центральной Атлантике. Рядом мигал значок мессенджера. Последнее сообщение было от Александра, отправлено час назад: «Юнгзе, подтверди, пожалуйста, свои расчёты. Тот участок, что ты отметил… выглядит зловеще. Бьорн говорит, что там может формироваться то, что мы ищем».

Он так и не ответил. Не потому, что не хотел. Он проверил данные ещё раз, прогнал модель на трёх разных серверах. Результат был один и тот же: в точке с координатами 23.5° с.ш., 45.2° з.д. происходило нечто аномальное. Спутанные волновые паттерны, резкий скачок давления – классические, пугающие предвестники. Вероятность встречи с волной-убийцей в ближайшие 72 часа оценивалась в 69%. Цифра горела на экране красным, как свежая рана.

Юнгзе откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и его снова охватило знакомое, гнетущее чувство. Он был часовым на невидимой башне, вглядывающимся в