Искатель, 2010 № 07 - Журнал «Искатель»

волос, по которым вздыхали мужчины всего мира, смягчила удар, но в результате воспоминания Ниры Стеллман на миг отделились от памяти Ионы Шекета, и я смог взять на себя управление мыслительным процессом.

Я схватил в охапку кота и, не желая искушать судьбу, немедленно вывалился из съемочного павильона, из мемуаров Ниры Стеллман и из Колодца памяти, захлопнул все двери и...

В общем, задание-то я выполнил, кот Шмулик терся о мои туфли и что-то мурлыкал, но...

Видите ли, я действовал очень быстро и потому не успел полностью разделить наши со Шмуликом воспоминания. Теперь бедный кот время от времени, по словам президента Сапира, пытается рассказать ему о взятии Итаки, а мне постоянно вспоминаются ласковые кошки на карнизе виллы в Кейсарии.

Если вы думаете, что я получаю от этого большое удовольствие, то вы ошибаетесь.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ИОНЫ ШЕКЕТА

Странное дело: время от времени мне сообщают о том, что видели меня, скажем, на планете Эльдара, хотя я там не был ни разу в жизни. А потом я вдруг встречаю человека, который утверждает, что меня не было на заседании Второго конгресса по клаустрофобии, хотя я точно помню, как спал в первом ряду во время доклада председателя Хостинского. Конечно, возможны накладки — например, я находился в этот момент во вселенной номер 45, а мой собеседник — во вселенной номер 84. Когда скачешь из одной вселенной в другую, всегда есть возможность ошибиться и оказаться где-то в двух экземплярах, а где-то вообще отсутствовать.

Кстати, вас не смущает, что я нумерую вселенные, будто книги в библиотечном каталоге? А как иначе, если мне приходится шастать из одной вселенной в другую? Я запутался бы, если бы однажды не решил пронумеровать вселенные. Знаете, как я это сделал? Очень просто. Выбрасываясь из белой дыры в очередной вселенной, я немедленно записываю ее номер с помощью газовых облаков, освещенных светом множества ярких звезд. Распылитель у меня всегда с собой, и в обращении он очень прост. А результат налицо: в любой вселенной, где я когда-либо побывал, видно теперь на фоне звездного неба огромное светящееся число, выведенное межзвездным газом: так во время воздушных парадов самолеты выписывают в небе числа и поздравления.

Кстати, это сравнение заставило меня вспомнить об одной очень неприятной истории. Во вселенную номер 26 я вылетел, помню, в совершенно растрепанных чувствах. За несколько часов до того мне удалось буквально в последнюю минуту освободиться от тяжелого креста, к которому меня пы. гь прибить мои еврейские соплеменники, давшие, видите ли, честное слово римлянам, что расправятся со мной по римскому обычаю, а не по традиционно еврейскому. Впрочем, быть побитым камнями я тоже не испытывал никакого желания. Спасшись от неминуемой гибели, я, естественно, покинул вселенную 25 без малейшего сожаления и в двадцать шестой вселенной оказался, очень надеясь на то, что вернулся наконец домой. Я даже готов был (на время, конечно) оказаться в цепких объятиях Далии — в конце концов, спасшись от креста, можно спастись и от женщины. Однако двадцать шестая вселенная не оправдала моих ожиданий. Увидев местные звезды, я поразился: они были так малы, что ими, казалось, можно было играть в футбол. Конечно, это преувеличение, вы ж понимаете, но все-таки — я обнаружил, к примеру, что любимая моя звезда Бетельгейзе, полностью сохранив свой внешний вид, стала почему-то раз в двести меньше размером.

Я отыскал Солнце и совсем приуныл: моя родная звезда сжалась до размеров Юпитера. Бывшего Юпитера, конечно, потому что планета Юпитер в здешней Солнечной системе имела размер чуть больше Луны. А Земля... Родная планета по величине оказалась не больше астероида, и, разглядев ее в телескоп, я решительно не мог понять, как посажу звездолет — ведь его посадочная платформа оказалась больше, чем весь Город Большого Яблока! Не мог же я сжечь половину планеты ради удовлетворения своей прихоти!

К тому же диспетчерская Главного космопорта на мои настоятельные вызовы не отвечала, и я кружился на высокой орбите, не зная, что делать, и не понимая, что, собственно, произошло в этом мире с планетой Земля.

— Ничего не произошло, — твердо сказал компьютер, когда я обратился к нему с вопросом. — Просто в этой вселенной постоянная тяготения в двести раз больше, чем во Вселенной номер один, где ты имел несчастье родиться.

Понятно, подумал я. Должно быть, сбой произошел еще в те мгновения, когда эта вселенная только-только взорвалась и законы здешней природы еще не сформировались окончательно. Двести раз, подумать только! Это означает, что здешнее Солнце в двести раз меньше, чем то, к которому я привык. Здешняя Земля... А уж о людях и говорить не приходится! Свифтовский Гулливер был больше лилипутов всего в дюжину раз, а какие из-за этого происходили неудобства! Я же в этом мире больше любого местного придурка в две сотни раз — как мне с ними разговаривать, если даже увидеть их я смогу только в сильную лупу?

Я понял, кстати, почему не слышно сигналов диспетчера космопорта — ведь и длина электромагнитных волн здесь уменьшилась в двести раз, мои приемники просто не способны принять такую частоту передачи!

Пришлось переходить на ручное управление. Конечно, я не мог отказать себе в удовольствии и посмотреть, как выглядит Израиль, уменьшенный природой до размеров мошава.

Сажать звездолет я не стал — мало ли, вдруг ненароком раздавлю небольшую страну типа Сан-Марино или Лихтенштейна! Но болтаться на орбите тоже было мало удовольствия, и я спустился на Землю в рабочем скафандре. Пролетел сквозь атмосферу, плюхнулся в море — подальше от греха! — и до берега добирался вплавь.

Из воды я вылез там, где на карте «моего» Израиля значилась Газа. В «моем» Израиле и в мое время это была пустынная местность, поскольку еще в начале XXI века почти все население этого города сбежало в Египет и Саудовскую Аравию от бесчинств собственных руководителей. Точно не помню, что тогда произошло, кажется, преемник Арафата поссорился с мэром Газы, тот пригрозил отделиться, преемник великого раиса не стерпел наглости и обработал Газу пестицидами, будто это был не город, а плантация с сорняками.

Я вышел на берег и снял скафандр. С высоты моего роста я видел Тель-Авив — будто карту на зеленом фоне с голубой каймой берега. Как вы понимаете, у меня не было и быть не могло никаких враждебных намерений — я всего лишь хотел узнать, как развивалась история этого мира. Может быть, здесь, где все такое маленькое, зло тоже