Зарубежный детектив 2026-17 - Альберт Корнелис Баантье

— Сейчас?

— Ровно в восемь, — сказала она.

— Боже правый, ты его секс-рабыня.

— Он — мой. Так же как ты.

Кристиан погладил её по щеке.

— Дорогой друг, как ты можешь быть такой бесстыдно промискуитетной?

— А ты как можешь?

— О, но мне стыдно.

— Потому что ты женат, да. Но будь ты свободен, как я, ты бы наслаждался своими завоеваниями, а я была бы зарубкой на изголовье твоей кровати. Не отрицай.

— Не отрицаю, Мэрион.

— Меня зовут не Мэрион!

— Зовут. Потому что та, которая Мэрион, только моя.

Кристиан встал и начал одеваться.

— Не передавай привет.

Она потянулась к нему за прощальным поцелуем, и по телу разлилось тепло. Она пыталась убедить себя, что это не только её собственная любовь. Она решила, что будет той, кто прервёт поцелуй, но он, как обычно, её опередил. Когда Кристиан вышел из номера, Теа написала, что уже идёт, подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу и чёрную крышу машины Антона.

Сцен у неё было не так уж много; строго говоря, их можно было уместить в пару съёмочных дней. Но Антон сознательно разбросал их по производственному плану, чтобы ей пришлось ездить в Осло несколько раз и они могли больше бывать вместе. Её это устраивало, поскольку платили ей за съёмочный день, а не за сцену. Кроме того, Антон лично следил, чтобы её селили в гостинице уровнем выше, чем других приезжих актёров. Только один раз, ещё ребёнком-актрисой, вместе с матерью ей пришлось жить в пансионе отца Кристиана, печально известном пансионе Боэнга, где в туалет или душ нужно было выходить в коридор. Ещё одно преимущество растянутого графика состояло в том, что Кристиану было легче встречаться с ней, не вызывая подозрений на домашнем фронте.

Теа пошла в ванную и обтёрлась влажной тряпочкой.

Постоянный ритуал с Антоном заключался в том, что они ехали на Грефсенколлен и парковались в конце короткого лесного тупика, откуда можно было смотреть на Осло и одновременно оставаться в уединении. Секс у них был не всегда, но она всё равно использовала ручной душ, чтобы смыть Кристиана из влагалища.

— Ты чертовски хорошо выглядела на сегодняшнем просмотре отснятого материала, — сказал Антон, глядя в автомобильное зеркало, пока они ждали зелёного.

Это был его стандартный комплимент, словно сказать, что она хорошо выглядит сама по себе, здесь и сейчас, было бы слишком личным. И её это устраивало: в конце концов, для неё было важнее, как она выглядела в кадре.

— Спасибо, — сказала она и посмотрела на Спикерсуппу, открытое пространство между Стортингом и Национальным театром, где разбирали временные ларьки рождественской ярмарки этого года. Она увидела, как что-то — должно быть, крыса — перебежало дорогу.

— Вот бы все были как ты, — вздохнул он. — Один из пилотов — у него даже реплики не было — повернулся к камере так, что в его солнечных очках отразилась половина съёмочной группы. Скрипт-супервайзер, конечно, заметила это только после того, как мы переставились на следующую сцену. Я так чертовски устал от любителей.

— Зелёный, — сообщила она.

Он оторвал взгляд от зеркала и нажал на газ. Пристроился за фургоном, а затем снова посмотрел в зеркало, над которым покачивалась модель самолёта.

— Что ты высматриваешь?

— Чёрная «Тесла» ехала за нами последние несколько раз.

— Половина автопарка в этом городе — чёрные «Теслы», Антон. А остальная половина — белые.

— Верно, но…

— Но ты думаешь, твоя жена наняла частного детектива?

— Как я уже говорил, ей абсолютно всё равно.

— Тогда почему ты волнуешься?

Антон вздохнул.

— Мне объяснить ещё раз, Теа?

— А, эти правила уважительного поведения на работе.

— Это не просто какие-то правила, Теа, это жёсткая реальность — прямо сейчас.

Прямо сейчас, — подумала она. Как будто новые правила кинопроизводства, защищавшие сотрудников — обычно женщин — от злоупотребления властью, были временным состоянием, модной волной, которую мужчины вроде него просто должны переждать. Правила были довольно расплывчатыми, но смысл примерно сводился к тому, что, если хочешь спать с кем-то, кто ниже тебя в иерархии, нужно сначала вежливо спросить кого-то, кто выше тебя, прежде чем, возможно — и ненавязчиво, — спросить того, с кем хочешь спать.

— Ты знаешь, что продюсеры со мной сделают, если узнают, чем мы с тобой занимаемся? — спросил Антон, мрачно и медленно качая головой, будто пытался объяснить последствия глобального потепления.

— На твоём месте я бы так не волновалась, Антон.

— Да?

— Они не узнают.

— Они могут быстро узнать, если мы…

— В смысле: они не хотят узнать, Антон. Что, по-твоему, будет с бюджетом, если им придётся уволить режиссёра и искать нового посреди съёмок? Они, конечно, знают, что секс при таком перекосе власти неизбежен, поэтому ставят радар достаточно высоко, чтобы такие, как мы, могли проскользнуть под ним.

— Всё равно, можешь повторить, что никто не знает о тебе и обо мне?

— Никто-не-знает-о-тебе-и-обо-мне, милый.

Антон Вам не ответил, но нижняя губа свисала с его челюсти, как снежный карниз.

Теа иногда гадала, мучает ли его осознание того, что она умнее. Ей казалось, что он, во всяком случае, достаточно умён, чтобы это понять. К счастью для них обоих, власть была на его стороне, поэтому её превосходство не слишком его задевало, а для неё такое положение не было слишком унизительным.

Антон не прокладывал себе дорогу умом и тяжёлым трудом. По правде говоря, он более или менее оказался у цели уже в момент рождения — в артистической семье со старыми деньгами, принадлежавшей к среде, которая распределяла между своими государственные средства на поддержку кино.

Он впитал с молоком матери умение маневрировать в этих водах, балансировать между художественной ценностью и коммерцией. В нём была та непринуждённая заносчивость, которая часто отличает людей, способных приписывать любой успех собственной персоне, а любую неудачу — чужой несостоятельности или чистому невезению.

Кроме того, Антон Вам был безжалостен. Если за грандиозными, самовосхваляющими жестами Кристиана стоял большой эгоцентричный мальчишка с хорошим настроением, умевший радоваться за других и испытывать угрызения совести, то Антон Вам был человеком без самоиронии, зато в совершенстве владел искусством иронии, которой прижимал других к земле.

И этим дело не ограничивалось. Все знали историю о том, как однажды в первый съёмочный день ему принесли едва тёплый кофе, он на месте уволил ассистента продюсера, который его принёс, а потом хвастался, что это держало всю группу в тонусе до конца съёмок.

Короче говоря, в Антоне Ваме было достаточно всего, что было ей противно, чтобы она считала роль здесь и там не более чем справедливой