Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы

Беда в том, что, если ты обитаешь в загранке в советской колонии, – там разгуляться и негде, и не с кем. Только начнешь какой-нибудь хорошенькой куры строить, тут же все засекут, доложат: и жене родной, и партийной организации. Да и выбор там какой? Тридцать-сорок человек советская колония, из них половина баб, половина из которых страшных, а другая половина старых. Может, найдутся две-три, да ведь и опасно с ними! И к проституткам местным не сходишь, а не то партбилет на стол.

Нет! Загранка, конечно, полезна для кармана и для карьеры. Но, боже, как же там скучно!

Он поделился своими мыслями с отцом. Слава богу, папаня его всегда понимал. Он сам был таким же, как Питер: гуляка, ходок, сибарит!

Ростислав Адамович давно понял: в Советском Союзе, если уметь вертеться, тоже можно жить в неге и роскоши. И курорты у нас, если пользуешь санаторий четвертого управления Минздрава, не хуже, чем на Западе: Ессентуки не уступают Карловым Варам, а Пицунда – Ницце. И продуктами питания можно разжиться, и ширпотребом. А если у тебя «жигули» экспортной сборки – они гораздо эффектнее смотрятся на московских улицах, на фоне «москвичей» и «запорожцев», чем в Париже, рядом с «мерседесами» или «пежо».

Пит отцу высказал напрямик: «Хочу в стране карьеру делать. Жениться не буду. Не нагулялся».

Мать пребывала в санатории в Кисловодске, Петя с папаней сидели вдвоем на кухне, попивали коньячок. Коньяк, разумеется, армянский, из пузатеньких подогретых бокалов, с тонко порезанным лимончиком, с сырами типа «рокфор», «бри» и «камамбер», которые советское сельское хозяйство все-таки производит, да народонаселение не жалует: вонючие они им да с плесенью!

Папаня кивнул с пониманием:

– И куда пойти хочешь?

– Я б на кафедру распределился.

– Неожиданный вариант!

– Почему нет? Сдам кандидатский минимум, слабаю года за три или хотя бы лет за пять диссер, а там и прибавка, и должность – доцент. Читать буду какие-нибудь лекции, вести семинары. Опять же девчонки вокруг, молоденькие. А ты у них зачеты-экзамены принимаешь! Чувствую в себе недюжинный педагогический талант, ей-ей!

– Петя, Петя! – предостерегающе поднял перст папаня. – Ученые – это особенные твари. У них мозги по-своему устроены. Они о своей науке сутки напролет думают, штаны застегивать забывают.

– Вот я и буду выделяться на их фоне своим деловым видом!

– Именно: ты парень по характеру деловой! А не книжный червь какой-нибудь. Зачем тебе в науку-то лезть?!

– Ученые, которые знают, где, что, почем и сколько, – тоже везде нужны. А в загранку я буду на симпозиумы ездить. Конгрессы ведь где проводят? Не в Сирии и не в Анголе. В Вене, Брюсселе, Париже!

– А деньги? Пока еще ты диссер защитишь! А до того? Будешь сидеть на ста двадцати «рэ» в месяц.

– Ну вы ведь с мамочкой меня не оставите, пока я на ноги не встану?

– А ты сам себя как будешь чувствовать, если у нас по рублю на обед будешь стрелять?

– Я ж говорю: я в себе педагогические таланты ощущаю. Мне в физматшколе понравилось преподавать. Пойду репетитором по физике, в институт абитуру готовить.

– Ну, смотри, Петр Ростиславыч: тебе жить. Я, конечно, готов всячески поспособствовать. И все связи свои напрягу, чтоб тебя в институте оставили. Ты мне только точно скажи: на какую кафедру хочешь пойти и чем заниматься.

Пита больше всего привлекала кафедра, которую возглавляла Эвелина Станиславовна Степанова. Будь ей лет на тридцать меньше, он бы за Эвелиной, эх, приударил. Сейчас ей шестьдесят с хвостиком, а если б был тридцатник, вот бы он развернулся. Чувствовалась в ней сила, ум, уверенность в себе. Она казалась почти всемогущей.

И даже завидки брали к вахлаку Тошке Рябинскому, который столь удачно к профессорше присосался. Чувствовал Петя, каким-то шестым чувством ощущал: за Степановой, несмотря на ее изрядный возраст, – сила, будущее и перспектива. И ее кафедра сможет стать для него трамплином.

Потому он и диплом у Эвелины Станиславовны защитил, и с помощью отца распределение на кафедру получил.

Как и Антон Рябинский.

Антон

В конце сентября в Ленинграде проводили совещание молодых ученых.

В советские времена границы молодости определялись официально. «Молодыми» строго считались люди, не достигшие тридцатипятилетнего возраста. «Молодой ученый… писатель… инженер… специалист…» – с ними носились, или делали вид, что носились. Устраивали, например, специально для них съезды-форумы-совещания-заседания.

Тоша ничем себя пока на кафедре не зарекомендовал, поэтому никаких благ от своего статуса «молодого» он не ожидал.

Но вдруг его как-то вызывает Эвелина: «Поедешь на конференцию молодых ученых в Ленинград. Пиши заявление, я тебе его подмахну, и марш-марш в бухгалтерию за командировочными».

Кроме командировочных, Тоша зашел в сберкассу, снял сорок рублей – «на резвость». Он запасливым оказался. Деньжата, которые в стройотрядах зарабатывал, он особо не тратил. Только джинсы себе настоящие американские купил, за сто пятьдесят рублей у спекулей на юге. А остальную сумму на сберкнижки положил. Вот с этого счета и снял: «Погуляю. Может, там встречу кого. И бары, говорят, в Питере клевые».

Поехал на ночном поезде. И надо ж было такому случиться: в вагоне с ним оказалась бывшая однокурсница. Все шесть лет они в коридорах-буфетах виделись, здоровались – но никогда даже не разговаривали толком. А тут от вагонной скуки заточили языками. В тамбуре курили вместе. У девушки, Людмилой ее звали, бутыль с домашним самогоном нашлась. Распили под бутерброды с полтавской колбасой, Тошиной мамой сделанные.

Людмила распределение на Ленинградскую АЭС получила. И сейчас только к месту ехала. Не очень ей, видно, хотелось. И довольно откровенно она, после выпитого, на Тошу стала посматривать: москвич, на кафедре остался, будущий аспирант; остроумный, интересный, веселый.

Но Антона, как и во все прошедшие шесть лет, Людмила оставляла равнодушным.

Как не было у него любви и с теми, с кем он встречался, по молодому жеребячьему делу, в столице: ни с продавщицей галстуков из фирмы «Весна», ни с поварихой, ни с любительницей индийского кино и индийских йогов Мариной. Все не мог он забыть первую прежнюю – и как показывала практика – единственную любовь: Любу. Та встреча навсегда оставила на сердце ссадины. Да что там ссадины – раны. Ну, ничего: рано или поздно заживет. Хотя заживало вот уже четыре года, а все никак не затягивалось.

В два ночи с Людмилой они без жалости и сожалений разошлись по своим купе. Наутро девушка потащилась на Балтийский вокзал (и далее электричкой в Сосновый Бор), и более никогда ее в жизни Антон