Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

то на выгоревшую траву, испятнанную чем-то красным, указывали, то на соседний дом, где вчера произошла трагедия. Возле его дверей дежурили городовые, которые Олимпиаду давно знали и поклонились коротко, но без прежнего почтения. Побаивались ее, это Олимпиада сразу поняла. Побаивались, что и она станет ради прибавления силы подростков резать. Дня два назад слышала она перешептывания за спиной, и все повторялось «Штерн, Штерн», так что захотелось даже сменить фамилию, но становиться опять Залесской Олимпиада не собиралась.

Протиснувшись через толпу, она глянула на пустырь, прищурив левый глаз, как когда-то в детстве еще учила бабушка, но ничего не увидела. Без силы чародейской любые заученные приемы, или – как бабка их звала – «фокусы», смысла не имели. Женщина рядом забормотала молитву, истово крестясь, и все православные подхватили. Мелькнуло среди светлых летних нарядов пестрое тряпье, длинные растрепанные волосы. Мелькнуло – и пропало. Кикимора? Домовиха? Лешачиха бы в город не сунулась без надобности, тем более в людное место, а банниха или обдериха предпочитают нагишом ходить. И то верно, кто же в баню в одежде входит? Олимпиада привстала на цыпочки, оглядываясь, и снова разглядела пестрый сарафан на противоположной стороне людского кольца, сомкнувшегося вокруг зловещего пустыря. Придерживая шляпу, Олимпиада пересекла пустырь, ощущая неприятный холодок, но от взглядов недовольных и недоумевающих или же по какой-то другой, сверхъестественной причине, так запросто и не скажешь. Пестрое тряпье мелькнуло слева, потом справа, снова слева, словно баба мечется в толпе, норовя спрятаться кому-нибудь за спину, и нарочно дразнит Олимпиаду. Той это в конце концов надоело, и, сложив пальцы в фигу, она ткнула вперед.

– Чой-то ты? – недовольно спросила невысокая щупленькая кикимора.

– Поговорить хочу, – сказала Олимпиада.

– А чой-то ты тогда мне кукиш крутишь? – Кикимора повела крючковатым носом, после чего кивнула в сторону. – Пошли отсель, матушка. Не люблю я, это, людей-то.

Олимпиада кивнула и начала протискиваться сквозь толпу. В былые времена перед ней все расступались то ли как перед ведьмой, а то ли перед супругой начальника сыска. Теперь же пришлось прокладывать себе дорогу, извиняясь за тычки и отдавленные ноги. Кикимора не обманула, поджидала возле забора дома Семеновых.

– Ну и чего тебе?

– Про убийство слышала? – Олимпиада кивнула на дом. – Четыре девушки, в этом доме.

– А то, – довольно кивнула кикимора. – Страшное дело! Но не я это! Зачем мне кому-то головы колошматить, сама посуди, матушка? Да и добротный дом, защищенный, мне туда не войти.

– Домашняя или подсадная? – спросила Олимпиада, разглядывая кикимору с головы до ног.

Сразу было и не сказать, ведь все они на одно лицо: маленькие, сухонькие, вредные, но беззлобные по сути своей. Пакостницы.

– Домашняя, домашняя, матушка, – кивнула кикимора. – Да только бездомная. Тут село рядом, Бабенки, так я там хорошо жила у одной доброй женщины. Славно мы жили, друг другу не мешали. Я ей, бывалоча, ночью напряду, а она мне молочка оставит, медку. А преставилась душа добрая, сыночка ее, сволочь жадная, меня из дому и выставил. Вот в город и подалась. А здесь тоже никому я не по нраву, не по вкусу. Вот я слышала, тут из Синода человечек обретается, думала, попрошу у него найти мне квартирку. Надо бы прошение по всем правилам составить, да я грамоте не обучена.

Судя по ровной певучей речи, повествование о своей жизни кикимора могла продолжать бесконечно долго, поэтому Олимпиада прервала ее, пообещав поговорить с Лихо лично.

– А заброшенный дом видела? – Олимпиада указала на пустырь, вкруг которого собралась толпа зевак. – Вот тут стоял.

– Видела, – кивнула кикимора. – Стоял тут, я в него первым-то делом, как пришла, и сунулась. Думаю, поселюсь в доме-то, раз он брошенкой-то стоит. И только я, матушка, порог переступила, как меня сила какая-то неведомая и вышвырнула. В себя только на улице и пришла. И так мне плохо стало, матушка, что больше я в тот дом ни ногой!

Сила, которую именовала «неведомой» кикимора, имела, должно быть, совсем уж непонятную природу. И ко всему прочему прежде Олимпиада не слышала, чтобы кикимору из дома выкидывало. Выжить было можно, а с подсадной и того проще: подклад найти и из дома вынести. Но чтобы сила неведомая…

– Когда ты пришла? – спросила Олимпиада.

– Так с неделю или чуть больше, – закивала кикимора.

– И дом стоял?

Кикимора закивала энергичнее, почти касаясь крючковатым носом груди.

– А когда пропал, ты не видела?

Тут кикимора поманила ее пальцем, и Олимпиаде пришлось нагнуться ниже, чтобы расслышать вкрадчивый, нарочито загадочный шепот:

– Видела, матушка. Как не видеть. Стоял – и пропал.

– Ясно. – Олимпиада выпрямилась. – Девушки, которые погибли, я слышала, соседей злили, пряли в неурочный час, гадали не ко времени. Разозлили кого-нибудь по-настоящему?

– Мне откуда знать, матушка? – пожала плечами кикимора. – Я же не местная, мне на что злиться? Везде свои порядки.

– В полицейское управление приходи, – сказала Олимпиада. – Там тебе помогут прошение написать.

– Спасибо, спасибо, матушка. – Кикимора принялась кланяться, и Олимпиада поспешила отправить ее восвояси.

А хорошо бы, подумалось, и в самом деле оглядеть пустырь – может быть, что-то придет в голову. Но не сейчас, когда там собралась целая толпа народа. К вечеру люди разойдутся, а нет, так их в конце концов городовые разгонят по домам, здраво рассудив, что где люди, там и драки. Штерн в свое время эту сентенцию велел на полотнище написать и в приемной повесил. Лихо, насколько могла заметить Олимпиада, снял и, возможно, даже выбросил. Драка, впрочем, действительно началась, спровоцированная неосторожно брошенным словом, и городовые бросились, отчаянно дуя в свистки, в самую гущу событий. Оставаться здесь дольше смысла не было, и Олимпиада, бросив прощальный взгляд на пустырь, скрытый сейчас дерущимися, зеваками и полицейскими, пошла неспешно в управление.

* * *

Девушек опознали, и теперь точно стало известно, что Светланы Семеновой среди них нет. Девушка, однако же, исчезла бесследно, и единственной зацепкой стала Обдериха, к которой идти не хотелось совершенно. Ей подобные относились к тем Соседям, что с принятием Государем ряда эдиктов стали совсем невыносимы. Думалось им – впрочем, небезосновательно, – что теперь к разного рода нечисти следует относиться с почтением, причем удвоенным. Овинные, которые в прежние века довольствовались раз в год на именины пятью стаканами обрядовой водки, теперь требовали коньяка, ликера, а было даже одно прошение – Лихо видел его собственными глазами – отмечать овинные именины бутылкой новосветского игристого. Вот это уже была наглость несусветная.

– А не ответите ли вы на парочку моих вопросов, господин хороший?

Это тоже была наглость, и самого дурного пошиба. Холеная ручка с