Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– А Василий Тимофеевич, он кто?

– Хозяин-то мой? – кот утер усы от молока. – Василь Тимофеич Дрёма – член Синода, светило мировой науки, психиатр, профессор. Словом, столичная знаменитость. И Лихо наиглавнейший друг. И, скажу я вам, сударыня, Дрёма – зверь из лучших. Меня котенком из воды спас, из мешка вытащил, выпоил, выкормил, образование дал. Много ли вы, голубушка, знаете котов с образованием?

– Ни одного, – честно призналась Олимпиада. – У нас в Загорске коты и не разговаривают.

– Разговаривают, – махнул лапой Барс. – Только с вами-то о чем? Впрочем, я с одним ученым котом из Нюрнберга переписываюсь, так он утверждает, что там нашего брата до сих пор ради тайгерма жгут. Мерзость страшная!

– Мерзость, – согласилась Олимпиада. Ей было любопытно, на каком же языке переписываются коты из Петербурга и Нюрнберга, на русском, немецком или кошачьем, но спрашивать ей показалось невежливо.

– Все, голубушка. – Кот оттер с усов молоко и поклонился изящно. – Пора мне. Сообщение передать надобно.

– Может быть, вы останетесь и тут Нестора Нимовича подождете? – предложила Олимпиада. – Дождь расходится, гроза сильная. Промокнете.

Кот посмотрел за окно, где и в самом деле ливень становился все злее, а гром все громче, и о чем-то задумался.

– Соглашусь, пожалуй, голубушка, – сказал он наконец. – Благодарю за гостеприимство.

* * *

Ночью лес казался совершенно иным, чужим, враждебным. Даже к Лихо враждебным, хотя с наступлением сумерек идти по лесу оказалось куда проще, да и не приходилось себя сдерживать, на спутников оглядываться. Корни между тем норовили ухватить Лихо за ноги, дернуть за штанину, шляпу сбить. И само существование этой шляпы вдруг начало казаться неимоверно глупым. По такому лесу, дикому, первозданному, нагим надо ходить, чтобы уминался под босыми ногами мягкий мох, шишки едва ощутимо через палую листву и хвою кололи пятки. Грибами пахло в лесу, хотя и не сезон, а еще – земляникой. Здесь, должно быть, и папоротник цветет в Купальскую ночь. А еще – огоньки, вот же они, пляшут среди деревьев, зовут за собой.

– Прекратить это! – Лихо остановился, рукой в дерево уперся и все свое раздражение, за день накопившееся, на несчастную ель выплеснул. Ствол трещинами пошел, раскололся, сверху посыпались – аккуратно, Лихо не задев, – шишки.

Раздражение нужно при себе держать, иначе кто-нибудь пострадает. И хорошо, если растянутой щиколоткой отделается. Ведь и хуже может быть. Лихо руку вытер платком, огляделся и безошибочно определил нужную дорогу.

Лешака с семьей он нашел на той самой заповедной поляне и встречен был неласково.

– Чего вам надо, батюшка-заступник? – проворчал старший лешак.

Лихо скрестил руки на груди, глядя на коренастого мужичка сверху вниз. Уха у него одного не было, и тулуп наизнанку одет, а вместе с тем висела на шее безделушка совершенно чуждая и лешаку, прямо сказать, не нужная: лорнет на шелковом шнурке.

– Это откуда? – Лихо указал на лорнет.

– Так нашел я, батюшка, – развел руками леший.

– И где же?

– Так в лесу. Где мне еще рыскать-то?

– В лесу? – уточнил Лихо. – Серебряный дамский лорнет? А не было ли там поблизости дамы, живой или мертвой?

Взгляд у лешака сделался нервный. Он врал, и неумело: члену Синода голову морочить – это не глупых селян в трех соснах водить. Жена к лешаку подскочила, детишки, и принялись наперебой бормотать, что в лесу всякое находится. И из-за любой безделушки не набегаешься в полицейское управление, да и лесному хозяину в город идти – мучение одно. У лешачихи на шее висело на цепочке обручальное кольцо, а на зипуне одного из детишек – пол их до поры определить было почти невозможно, а может, и вовсе он отсутствовал – приколота была дорогая брошка с рубинами.

– Женщину вы на поляне обнаружили еще прошлым летом, – вздохнул Лихо. – Обобрали, мхом прикрыли и на компост пустили, не смущаясь нимало тем, что у несчастной есть семья, которая может ее искать. Только вот упокоиться с миром она не пожелала, выть стала, и тогда вы перепугались и наконец-то отправились в полицию. Вы же понимаете, что можете леса лишиться?

Лешаки заволновались пуще прежнего, заговорили наперебой, и Лихо пришлось осадить их криком и ткнуть пальцем в старшего.

– Я вас слушаю.

– Батюшка, заступник! Бес попутал! – завопил лешак патетически.

– Очень интересное выражение, – ухмыльнулся Лихо. – И как же того беса звали? Адресок, может быть, подскажете?

– Это ж фигура речи такая! Фигура, батюшка! – перепугался лешак.

– Заговорили-то как. – Лихо покачал головой. – Рассказывайте, как было.

– А все, как вы сказали, батюшка, – закивал лешак, и семья ему вторила. – Нашли мы ее на полянке нашей уже мертвую, с удавочкой на шее. А там и подумали, пользы-то от нее сколько будет. Лес подкормится. А что мы вещи забрали, батюшка, так мертвой они без надобности. Она ж христовой веры, зачем ей на том свете блага-то материальные?

– А была бы язычница, курган бы воздвигли или колоду вытесали? – иронично поинтересовался Лихо. – Удавка где?

– Так хорошая была веревочка, шелковая, мы ее в дело приспособили.

Лихо потер переносицу, пытаясь разогнать подступающую головную боль. Чаю бы с мятой да на крыльце посидеть, дождь послушать, а не разбираться с лешаками-идиотами, то ли наивными, то ли зловредными. И отпуска, настоящего отпуска хотелось, только беда была в том, что Лихо ни разу еще в отпуске не был и оттого не представлял, что же следует делать. Не получилось у него отдыхать, хоть ты тресни.

– Где веревочка?

– Малой, сбегай, – приказал старший лешак, продолжая заглядывать преданно в глаза Лихо. – Мы ж не знали, батюшка, что это так важно.

Лихо сделал глубокий вдох, выдохнул и сдержал рвущийся наружу гнев. Еще не хватало окрестные леса под корень извести. Залесский ему едва ли будет благодарен за испорченный промысел.

– Если вы еще раз наткнетесь на тело в лесу, вы первым делом донесете об этом в полицейское управление. Я же, будьте уверены, сообщу о вас Пановскому. Сильван Пикович – натура страстная, южная, так что мало ли что сгоряча сделает.

Леший побелел и послал еще двоих своих лешачат поторопить малого. Наконец принесена была и удавка, и еще кое-какие вещи, взятые у убитой, а в их числе и паспорт, снабженный фотографией.

– Прекрасное начинание, – похвалил лешак. – Государю за то вечная слава.

Лихо, не обращая на лешаков внимания, пролистал страницы паспорта. Малышева Клавдия Егоровна, сорока шести лет, купеческого сословия. Вдова Петра Петровича Малышева, торговца молоком и сырами. Вещи, украденные лешаками, вполне соответствовали статусу и