Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

благосостоянию вдовы – добротные, красивые, а главное – приметные. На заказ сделаны и брошь, и перстень, и серьги. Украшения Лихо завязал в платок и убрал в карман, после чего занялся удавкой.

Она оказалась не проста. Это был не обыкновенный шелковый шнур – от платья или, быть может, от шторы, – а самая настоящая гаррота с небольшими рукоятками на концах, очень прочная.

– А теперь вот что вы сделаете, Дидушко, – сказал Лихо, не сводя с гарроты глаз. – Обойдете весь лес и тщательно изучите, нет ли где еще мертвых тел. И если что-то подобное обнаружите, немедленно за городовым пошлете. Это ясно?

Лешаки закивали. Лихо убрал все собранные предметы в карман и пошел в обратный путь. Лес точно чувствовал мрачное его настроение и больше не препятствовал. Кажется, даже деревья расступились, дождь прекратился, и выглянувшая из-за туч луна освещала дорогу. На опушке Лихо постоял немного, размышляя, а потом пошел к старой бане.

Стояла она на отшибе и была заброшена, по всему видно, очень давно. Виной ли тому была Обдериха или еще какие-то причины, Лихо не знал, но быстро ощутил исходящую от бани волну некоей неприязни. Гостям тут были не рады.

– Хозяйка! Впусти! – Лихо постучал по перекошенной, с одной петли сорванной двери. – Дай воды напиться.

Тишина. Шорохи, которым вторят далекое ворчание громовое и шелест деревьев, и крик шального петуха, разбуженного в неурочный час. Лихо занес руку, чтобы постучать еще раз, и тут дверь открылась.

– Заходи, – шепнул вкрадчиво тихий бесполый голос, – коли не боишься.

– Я, сударыня, ничего не боюсь, – Лихо переступил через порог и уклонился легко от свалившейся сверху трухи, пары старых искрошившихся веников, а главное, кадушки. Только водой его слегка забрызгало. – Нестор Нимович Лихо, член Синода, начальник городского уголовного сыска.

– Не признала, не признала, батюшка! – Обдериха показалась из угла, вся косматая, и не разберешь – есть ли на ней какая одежда. Только глаза сверкают. А в руках веник березовый держит, свеженький, еще пахнущий молодыми весенними соками. – Думала, опять этот медведь окаянный!

– Следователя Залесского вы славно отделали, – согласился Лихо. Он хотел, чтобы звучало это неодобрительно-иронично, а вышла похвала.

Обдериха захихикала. Пахнуло сразу распаренным деревом, мокрым березовым веником, а еще – гнилой доской, покрытой мхом и плесенью, осклизлой. Старая была баня, на ладан дышала.

– Кваском тебя угостить, касатик? – спросила Обдериха.

– При исполнении.

Она снова захихикала тонко, меленько, Лихо за руку схватила своей мохнатой лапищей и потянула за собой в темноту.

– Что, как говорится, лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою?

Лихо руку отнял, в карман сунул и огляделся. Глаза его легко привыкли к темноте заброшенного места, тем более что гнилые стены светились слабо, зловеще, что должно было отпугнуть любопытного прохожего, сунувшего нос внутрь. А посмотреть между тем было на что. Обдериха, очевидно, увлекалась собирательством, и были тут и картинки из модных журналов, гвоздями и кнопками прилаженные на стены, и фотографии – одна даже в серебряной рамке, и тонкостенные стеклянные рюмочки. Даже горшок был ночной, фаянсовый, с игривой надписью «Гляжу не нагляжусь». На лавке у дальней стены душегрея лежала и свалены были грудой подушки разномастные.

– Присаживайся, батюшка, – предложила гостеприимная Обдериха.

Наверху что-то зашуршало, зашелестело пугающе.

– Мыши. Совсем одолели, окаянные, – вздохнула Обдериха. – Верного средства не знаешь ли?

Лихо остался стоять, испытывая непонятную брезгливость перед этим потусторонним уютом. А еще сразу вспомнился его собственный дом, больше похожий на лавку безумного старьевщика, в которую снесено все сколько-нибудь любопытное. Неужели и он похож на эту Обдериху, которая так отчаянно хочет отчего-то сродниться с людьми?

– Устал ты, батюшка, – посочувствовала Обдериха.

Головная боль плеснула вдруг от виска к виску, по лбу ударила. Лихо потер переносицу, пытаясь разогнать ее, но безрезультатно.

– Девица Семенова к тебе заходила?

Обдериха пожала плечами.

– Заходила. Я, батюшка, ничего не нарушаю, людей не обижаю, очень уважаю, знаешь ли, когда и ко мне с уважением да с приличествующим вежеством. А кому это не нравится-то?

– Зачем приходила? – спросил Лихо, продолжая потирать нос в надежде разогнать проклятую боль.

– Любопытствовала. Как живу, чем занимаюсь да чем прежде занималась. Очень уж девушке все соседство интересно. Любопытная – сверх всякой меры. Один раз подружек приводила, но те пугливые, как меня увидели, сразу убежали.

– Один, значит, раз подружек приводила? А сама сколько раз приходила?

– Да разочков пять. – Обдериха развела руками. – Я не считала, батюшка. Принимала, кваском поила, истории ей рассказывала всякие. Скучно мне, батюшка. В баньку мыться никто не ходит, подруженьки мои далеко, вот и скучаю. А тут девонька вежливая. Отчего б не поговорить?

– Когда вы видели барышню Семенову в последний раз?

Обдериха плечами пожала.

– Разве все упомнишь? Днями.

– Она не была напугана или обеспокоена чем-то?

– Да будет вам! – фыркнула Обдериха. – Кто девочку-то обидит? Хорошая девочка, любопытная только, да разве ж это порок?

– Очевидно – порок, – кивнул Лихо, – коль скоро четверо девушек жестоко убиты, а пятая пропала.

Обдериха только развела руками.

– Еще вопрос. В лес, в заповедную его часть, ходит кто-то подозрительный?

Обдериха оглушительно расхохоталась, утирая брызнувшие во все стороны слезы.

– Ой, насмешил, насмешил, батюшка! Заповедный, скажешь тоже! Да двор это проходной, а не заповедный лес! Кто туда только не ходит. Давеча ребятишки за ягодами бегали, вернулись здоровенькие.

– А прошлым летом вдова на прогулку сходила и не вернулась, – сухо сказал Лихо.

– А про вдову, ваше превосходительство, мне ничего не известно.

Вот так и ушел Лихо в итоге ни с чем. Было, впрочем, ощущение, что Обдериха знает куда больше, чем говорит, и нет у нее ни малейшего желания делиться с членом Синода своими наблюдениями. И про девицу Семенову она знает, и про вдову, а предъявить клятой нечисти совершенно нечего. Людей не трогает, живет себе потихоньку в старой бане, дружбу с любознательными девицами водит.

Лихо тряхнул раздраженно головой и пошел в сторону дома.

* * *

Утром сперва треснул кувшин на умывальном столике, залил все ледяной водой и руку Олимпиаде оцарапал. Затем плита погасла, а чайник при этом все равно выкипел. И в довершение всего выскользнула из рук сковорода, на которой Олимпиада собиралась нажарить оладьи, и едва не угодила ей на ногу. Барс, который под ногами крутился и рассуждал о превосходстве оладий со сметаной перед всеми другими утренними блюдами, едва успел прыснуть в сторону, вскочил на подоконник и оттуда наблюдал за растерянной Олимпиадой. А она руку о плиту, уже почти остывшую, обожгла.

– Ну что за невезение!

– Олимпиада Потаповна! – Лихо едва успел